Досье
Жизнь Мэрилин...
... и смерть
Она
Фильмография
Фильмы о Монро
Виртуальный музей
Видеоархив Аудиозаписи Публикации о Монро
Цитаты Мэрилин
Статьи

Главная / Публикации / Д. Спото. «Мэрилин Монро»

Глава пятая. Июнь 1942 года — ноябрь 1945 года

«Я — капитан, а моя жена — первый офицер, старпом, — сказал Доухерти о своем браке. — А коль так, то жена должна быть довольна уже тем, что находится на корабле, и не мешать мне управлять и командовать им». Однако с самого начала супружества между лишенной уверенности в себе, невинной и несмышленой Нормой Джин и смелым, опытным Джимом на борту время от времени возникали симптомы бунта, пока наконец старпом не выпрыгнул с судна.

Гораздо позднее появились два бортовых журнала, которые составил капитан: в них были однобоко отобранные факты, нашпигованные хронологическими пояснениями вкупе с интимными деталями и в то же время изобилующие импровизированными разговорами и ложно интерпретированными событиями. В течение многих лет эти сочинения представляли собой единственную доступную посторонним карту супружеского путешествия, и так было вплоть до момента обнаружения записей бесед, в которых как капитан, так и старший помощник раздельно привели совершенно различные тексты донесений о рейсе, который с первого дня следовал к пункту назначения под названием «катастрофа»1.

Джеймс Доухерти неизменно утверждал публично, что «в нашем браке никогда не было никаких проблем... пока я не захотел увеличения семьи, а она не захотела делать карьеру». Такого рода формулировки представляют собой ясное выражение традиционного подхода к супружеской паре как к союзу, где доминирует мужчина; кроме того, они выражают желание представить в розовом свете первый из трех ее браков, которые все носили договорной характер. Однако в тех комментариях Джима, которые впоследствии не попали в опубликованные интервью с ним, содержится более искренняя оценка щекотливых аспектов их супружеского альянса. «Ни за что на свете я не женился бы во второй раз на киноактрисе, — признавался он. — У нее в голове было только одно: стать звездой, — и она отбросила всё на свете ради того, чтобы непременно добиться поставленной цели. Думаю, что в большой степени это была работа Грейс».

Что касается Нормы Джин, то она через много лет сказала так: «Я в связи с этим браком не горевала, но и не чувствовала себя в нем счастливой. Мы с мужем редко разговаривали. И вовсе не потому, что были обижены или поссорились. Просто нам нечего было сказать друг другу. Я умирала от скуки».

На протяжении шести месяцев — от июня до декабря 1942 года — молодое семейство Доухерти жило в снятом внаем однокомнатном домике в Шерман-Оукс. Здесь шестнадцатилетняя Норма Джин пыталась как-то совладать с нереальными требованиями быть подходящей женой для независимого мужчины двадцати одного года от роду. Она задавала немного вопросов, принимая как должное свою роль сексуальной партнерши и хозяйки дома — роль, которую ее вынудила играть Грейс и доброкачественного исполнения которой ждал от нее сейчас Доухерти. Однако это шло абсолютно вразрез с существовавшими ранее намерениями заменить на экране ушедшую из жизни звезду Джин Харлоу. Эта перемена планов порождала у Нормы Джин беспокойство «Я на самом деле не знала, где нахожусь и что должна делать», — вспоминала она позднее об этом моменте жизни.

Доухерти вынужден был признать:

Она была настолько впечатлительна и не уверена в себе, что я осознал свою неспособность обращаться с нею. Я знал, что она совсем молода и что ее чувства весьма ранимы. Норма Джин думала, будто я зол на нее, если хоть раз, выходя из дому, я на прощание не поцеловал ее. Когда вспыхивала ссора — а это происходило постоянно, — я чаще всего говорил: «Замолчи!» или даже «Заткнись!» и укладывался спать на диване. Проснувшись через час, я обнаруживал ее спящей рядышком со мною или сидящей неподалеку на полу. Одновременно Норма Джин была весьма снисходительной. Никогда в жизни она не таила ни на кого обиду. Мне казалось, будто я знаю, чего она хочет, но то, о чем я думал, никогда не оказывалось тем, чего она хотела в действительности. У меня складывалось впечатление, что Норма Джин играет какую-то роль, готовясь к тому будущему, которого я не мог предвидеть.

Это искреннее признание, зафиксированное в 1952 году, но не включенное в окончательный, опубликованный в 1953 году вариант статьи «Мэрилин Монро была моей женой», представляет собой ключ к пониманию той психологической пропасти, которая разделяла эту супружескую пару. Оно вносит также существенные коррективы в образ очаровательной, беззаботной и страстной молодой жены, который довольно ловко, но все-таки как-то фальшиво представлен в книжице Доухерти.

Он быстро стал отдавать себе отчет в том, что в большей мере является для нее отцом и опекуном, нежели мужем. «Норма Джин обращалась ко мне "папуля". Когда она упаковывала для меня что-нибудь перекусить на работу, то я часто находил внутри записочку вроде: "Дорогой папуля, когда ты будешь читать это, я буду спать и видеть тебя во сне. Обнимаю и целую тебя. Твоя маленькая девочка"».

Но Доухерти был компанейским парнем, у него было много приятелей, он любил всяческие игры, обожал уходить из дому и придерживался мнения, что флирт с красивыми девушками на танцульках и вечеринках никому не причиняет вреда и вполне допустим. В то же время у Нормы Джин не было друзей и подруг, в компанейском плане она была малость неотесанной, нервничала, что на публике может своей неловкостью вогнать их обоих в краску, и в результате стала ревнивой, обозленной и напуганной тем, что муж бросит ее, если вдруг обратит внимание на какую-то другую женщину. Джим предпочитал оставлять часть заработка себе на карманные расходы, но Норма Джин просила у него дополнительных денег и транжирила их в первую очередь на подарки для него же самого, причем довольно дорогие, скажем, на сигары фирмы «Ван-Дайк» или на новые шелковые рубашки — словно бы она хотела купить любовь мужа за его же собственные деньги.

Принципиальные различия в степени их эмоциональности стали видны уже летом. С того момента как застрелили ее любимого пса Типпи — а это случилось десять лет назад, — Норма Джин была чрезвычайно чувствительна к страданиям животных. «Она любила их всех и всегда старалась подбирать бродячих или заблудившихся тварей», — утверждала Элинор Годдард; а Грейс подчеркивала, что точно такой же была Джин Харлоу, которая всю жизнь держала в доме настоящий зверинец из собак, кошек и даже уток. Поэтому, когда однажды вечером Джим возвратился домой с убитым кроликом, подготовленным к разделке, Норма Джин не могла перенести этого зрелища и едва ли не впала в истерику. Сама мысль о том, чтобы съесть бедное животное, пробуждала в ней неописуемое отвращение.

Приводя описание этого происшествия, Джим жаловался, что Норма Джин «уклонялась от кухарничания». Не особенно разбираясь в кухонной проблематике и не обладая никаким опытом выполнения обычных домашних работ, Норма Джин все время была обеспокоена и отчаянно боялась, что муж окажется недовольным ею и в результате ее наверняка отправят — куда, она не знала. Ничего странного, что она так судорожно вцепилась в его локоть в день свадьбы и не выпускала его.

Именно поэтому она так легко допускала кулинарные промашки. Процеженный кофе вдруг оказывался приправленным солью; местная разновидность виски подавалась на стол неразбавленной, причем в четырехсотграммовых стаканах; не было конца вечным порциям морковки с отварным зеленым горошком, поскольку юной хозяйке как-то сказали, что еда должна являть собой приятное для глаза колористическое сочетание; наконец, когда муж после воскресной рыбалки возвратился с уловом, то жена не знала, как приготовить рыбу. Когда же Норма Джин подача форель фактически в сыром виде, то Доухерти язвительно буркнул: «Надо тебе научиться хоть время от времени варить нормальный обед», на что она отреагировала плаксивым ответом: «Какой же ты все-таки ужасный грубиян». Далее последовал страшный скандал, закончившийся лишь тогда, когда Джим втолкнул ее — полностью одетую! — под холодный душ. «Потом я пошел прогуляться, а когда вернулся, то она уже остыла и пришла в себя». Такое отношение со стороны мужа совершенно естественным образом привело к тому, что в ней еще более выросло ощущение собственной бездарности, а также страх, что ее бросят.

Что касается их интимной жизни, то Доухерти в компании часто говорил с восторгом: «Наше супружество было идиллией и в постели, и вне нее». В соответствии с этим ему обычно приписывается представление Нормы Джин как ненасытной нимфоманки, которая во время автомобильной поездки кричит мужу: «Съедь-ка здесь с шоссе! Съезжай быстренько!» Неутомимо домогаясь постоянных сексуальных контактов, она якобы заново определила значение термина «нарциссизм». Все эти байки, ловко придуманные наделенными богатым воображением писаками и редакторами из издательства «Плейбой-пресс», которые горели желанием внести свой вклад в складывавшийся тогда газетно-журнальный имидж Мэрилин Монро как вечно чувственной женщины, не найдут подтверждения в неопубликованных и куда более сдержанных воспоминаниях Доухерти.

Еще важнее то, что все эти байки категорически отличаются от того, что Норма Джин в частном порядке рассказывала друзьям. Режиссеру Элиа Казану2 она доверительно призналась позднее, что не любила «ничего из того, что делал со мною Джим, за исключением поцелуев», и после этих слов деликатно прикоснулась к своей груди; Джим, достигнув удовлетворения, обычно тут же засыпал, оставляя ее возбужденной, смущенной и недовольной. Она открыто разговаривала о своем браке с Доухерти и с другими друзьями. В искренних, но полных рассудительной сдержанности воспоминаниях она — не то чтобы принимая все это особенно близко к сердцу, а скорее в попытке самооправдания и, в меньшей степени, осуждения — говорила так:

Разумеется, степень моей информированности о сексе оставляла желать лучшего. Скажем так: некоторые вещи казались мне более естественными, чем другие. Хотелось попросту удовлетворить его, и сначала все это казалось немного странным. Я не знала, хорошо ли я это делаю. Поэтому спустя какое-то время супружество стало мне безразличным.

Доухерти, правда, никогда не принадлежал к разряду людей жестоких, но со своим молодым запалом, мужским эгоизмом и чувством независимости он был точно так же неподготовлен к жизни в браке, как и его жена. В минуту искренности он сделал такое признание:

У меня была привычка уходить из дому и часами играть с приятелями в бильярд, что, конечно же, ранило ее чувства. Знаю, мне не следовало так поступать. Когда я оставлял ее в одиночестве, что, возможно, случалось слишком часто, она сразу же начинала плакать.

Не располагая в браке с «папулей» чувством безопасности, Норма Джин быстро поняла, что в решающей сфере семейных отношений ее союз с этим мужчиной станет еще одной копией хорошо известного ей эталона: она снова чувствовала себя никому не нужной.

«Ее интеллект наверняка отличался от среднего, — признавал Доухерти в частном порядке. — Она мыслила более зрелым образом, чем я, поскольку ей досталась более тяжелая жизнь». Однако, принимая во внимание отношение Доухерти к брачному союзу вообще (и в особенности к своему собственному), молодой муж мог ощущать себя неприятно задетым зрелостью Нормы Джин; отсюда проистекало и то, что он держался на известной дистанции от жены, и проявлявшаяся у него время от времени бессознательная, но от этого ничуть не менее толстокожая манера поведения. Он считал свой брачный союз некой услугой, которую он оказал потрясающей и привлекательной девушке, а также «симпатичной идеей» организовать самому себе приятную жизнь; кроме всего прочего, Доухерти полагал, что благодаря этому супружескому союзу он обеспечит Норме Джин дом у своей матери, когда сам отправится на войну.

Однако невзирая на то, насколько чистыми и даже благородными побуждениями этот молодой человек руководствовался, все они отнюдь не являлись наилучшими мотивами для вступления в брак — союз, для которого он — так же, как его жена, — не созрел эмоционально. Похоже, оба они отдавали себе отчет во всей сложившейся ситуации, поскольку единогласно и категорично приняли решение по самому важному внутрисемейному вопросу: детей у них не будет. Во всяком случае, Норму Джин, которая сама была пока почти ребенком, «повергала в ужас мысль о беременности... Женщины в моей семье никогда не были в состоянии справиться с материнством, а я все еще продолжала привыкать к роли жены. О том, чтобы стать матерью, я думала как о событии весьма и весьма отдаленном». Отдавая себе отчет в имеющихся у них супружеских проблемах (и памятуя о возможной воинской службе), а также осознавая все большее расхождение их взглядов на будущее, Доухерти был более бесцеремонным: «Я требовал применения противозачаточных средств».

В начале 1943 года на протяжении нескольких месяцев молодые супруги жили по Эрчвуд-стрит, 14747, в Ван-Найсе — в доме родителей Доухерти, которые на какое-то время выехали из Лос-Анджелеса. Джим по-прежнему продолжал работать в фирме «Локхид», где его сослуживец, будущий актер Роберт Митчам, обратил внимание, что Доухерти каждый день приносит на работу один и тот же стандартный ленч: бутерброд с крутым яйцом.

— Что, твоя старушенция каждый день делает тебе одинаковый бутерброд? — спросил Митчам.

— Тебе обязательно надо повидать эту самую старушенцию! — откликнулся Доухерти.

Ответ был вполне в стиле Митчама:

— Надеюсь, она выглядит лучше, чем этот твой бутерброд с яйцом.

Вскоре Доухерти принес фотографию жены. Митчам пришел к выводу, что эта девушка никоим образом не ассоциируется со злополучными бутербродами. Когда через несколько дней он по случаю встретился с юной женой приятеля, ему показалось, что она — «очень робкая и милая особа, но среди людей чувствует себя не особенно хорошо».

В середине 1943 года родители Доухерти возвратились обратно на Эрчвуд-стрит и молодая семья перебралась на несколько месяцев в дом на Боссемер-стрит, тоже в Ван-Найсе. Здесь в свободное время они начали встречаться с другими супружескими парами: молодым художником и его невестой, бухгалтершей, двумя студентами-медиками и их женами. Норма Джин попросила новых знакомых принести к ним в дом свои грампластинки и организовала парочку вечеринок с танцами, во время которых, к крайнему изумлению Джима, чуть ли ни в первую же секунду преображалась из преувеличенно стыдливой хозяйки дома в талантливую актрису. Она обожала танцевать, разбивала пары, переходя от одного партнера к другому, заливалась смехом и без конца кружилась. Джим становился ревнивым, видя, как действуют на мужчин ее полные очарования движения. «Норма Джин была слишком красива, — вспоминала Элида, сестра Джима. — Она ничего не могла поделать, когда жены друзей, глядя на нее, испытывали такую зависть, что охотно сбросили бы ее со скалы». Тем летом, как вспоминает Доухерти, во время уик-эндов они часто выбирались позагорать на пляж в Санта-Монике или в лос-анджелесской Венеции, где Норма Джин привлекала всеобщее внимание, «поскольку [как утверждал Джим] носила купальник на два номера меньше, чем надо было!».

Когда они жили в Ван-Найсе, Норма Джин приютила отбившуюся от какого-то дома шотландскую овчарку-колли, к которой очень сильно привязалась, — она дала псу имя Маггси и каждый день уделяла много часов вычесыванию и купанию собаки, а также ее дрессировке. Если Норма Джин не занималась Маггси, то основную часть дня посвящала уходу за собственной внешностью и культивированию своей красоты. Она постоянно опробовала новую косметику, принимала длительные ванны и множество раз в день промывала лицо водой с мылом, чтобы предотвратить появление прыщиков и (как она верила) улучшить кожное кровообращение. Казалось, что своими неустанными усилиями по совершенствованию своей красоты она стремится достичь идеала, который не может быть претворен в жизнь, создать такой образец безупречности, который был бы признан всеми, — словом, в этот период она хотела считаться красавицей даже в большей степени, чем в ту пору, когда упорно работала над достижением той же цели в средней школе. «В вопросах собственной внешности она была перфекционисткой, — вспоминает Доухерти. — Если она чем-либо и выделялась, то чрезмерно критическим отношением к себе».

Ничего странного, что у Нормы Джин по-прежнему не было близкой подруги. Единственное общество, где она хорошо себя чувствовала, составляли дети — племянники и прочие родичи ее мужа, малышня, которую она обожала нянчить, купать, чистить их платьица и костюмчики, играться с ними, читать им сказочки и тому подобное. «Уже само ее присутствие в комнате доставляло детям радость», — заметил в этой связи Доухерти. С другой стороны, он припоминает, что часто видел печаль и какое-то то ли замешательство, то ли ошеломление, рисующееся на ее лице, когда он возвращался домой, — словно бы она боялась, что он не вернется.

Хотя то, чем Доухерти занимался в «Локхиде», считалось работой на благо укрепления обороноспособности страны и обеспечивало ему дальнейшую отсрочку от призыва на действительную армейскую службу, Джиму мечталось рвануть вместе с приятелями за океан, но Норма Джин умоляла его не думать пока о том, чтобы отправиться на войну, а записаться в торговый флот, оперирующий на родине. После нескольких недель пребывания в лагере для новобранцев, находящемся на острове Санта-Каталина, Джим получил приказ приступить к командованию взводом призывников на учебной базе морской службы, куда его жена приехала вместе с Маггси под самый конец 1943 года.

Расположенный в заливе Сан-Педро в сорока с лишним километрах от берега, остров Каталина имел в длину сорок пять и в ширину тринадцать километров. В 1919 году владелец империи жевательной резинки, Уильям Ригли3, начал превращать остров в курорт и выстроил там огромное казино, а также создал условия для рыбной ловли в открытом океане и других дорогостоящих развлечений для отдыхающих. Каталина, являвшаяся привлекательным туристским объектом еще в тридцатые годы, в 1943 году оставалась в значительной мере неосвоенной и незастроенной и там постоянно проживало всего лишь несколько сот пенсионеров. Добраться туда можно было шхуной, самоходным паромом или вертолетом4. На острове был всего лишь один населенный пункт — городок Эвелон, — а почти на всей остальной территории радовала глаз еще не испорченная цивилизацией природа Калифорнии с кочующими тут и там бизонами и козлами, с горами, каньонами и берегами, изрезанными заливчиками. Однако именно суровую Каталину выбрали тузы кинематографа: Сесиль Б. Де Милль, Джозеф Шенк, Луис Б. Майер и Сэмюэл Голдвин5 — в качестве места для возведения первого кинотеатра, акустически приспособленного к показу звуковых фильмов. Они переправлялись через пролив на собственных роскошных яхтах, чтобы организовывать на острове мировые премьеры кинофильмов и вести дискуссии о своих многообразных достижениях.

С момента начала второй мировой войны Каталина стала закрытым объектом и ее преобразовали в учебную базу для разных родов войск. Отель «Святая Екатерина» (получивший название в честь безгрешной великомученицы6, которая была патронессой острова) использовался в качестве кулинарной школы для шеф-поваров армейских кухонь. Яхт-клуб превратили в учебные классы для проведения регулярных лекционных занятий, а береговую охрану обучали в городке Ту-Хэрборз. Управление стратегических служб (предтеча будущего Центрального разведывательного управления, или ЦРУ) обосновалось в Тойон-Бэй, а Корпус связи обустроил радарные посты в Кэмп-Кэктус. Корпус торгового флота, куда как раз записался Доухерти, разместился в Эвелоне; оттуда новобранцы отправлялись на тренировочные занятия, во время которых вскарабкивались на прибрежные скальные стенки и поднимались на горные вершины, а также вырубали проходы через густые лесные заросли, готовясь тем самым к еще более трудным условиям, ждавшим их за океаном в войне с Японией.

В 1943 и 1944 годах в семействе Доухерти часто вспыхивали конфликты. «Пока она была зависимой от меня, все у нас складывалось на самом деле хорошо», — сказал Доухерти много лет спустя. Но его семнадцатилетняя жена в то время начала медленно пересматривать заново и переоценивать как преимущественное положение мужа в семье, так и свою зависимость от него. Потратив половину месячных заработков на оплату жилья, Доухерти вместе с женой, собакой и всем домашним скарбом перебрался в квартиру, расположенную на склоне близ Эвелона, где его задача по-прежнему состояла в обучении рекрутов для Корпуса торгового флота. «Разумеется, в городке ощущалась нехватка женщин, — вспоминал он, —

и именно там начались проблемы с мужчинами. Она всякий раз, когда я упоминал о своих давнишних девушках, испытывала ревность, но в тот год на Каталине для ревности было гораздо больше поводов у меня. Норма Джин великолепно отдавала себе отчет в красоте своего тела и знала, что нравится мужчинам. Моя жена постоянно отправлялась вместе с Маггси на прогулки, одетая в плотно облегающую белую блузку и ничуть не менее облегающие белые шорты, с ленточкой в волосах. Выглядела она при этом как мечта, прохаживающаяся по улице».

Именно так и воспринимали ее десятки солдат, на глазах которых Норма Джин любила в оздоровительных целях совершать моционы в «куцем купальном костюмчике»; Доухерти вспоминает, как он жаловался: «Каждый тип на пляже мысленно насиловал ее!» Однако Норма Джин не могла понять его претензий: она носила заманчивые бикини7 днем и обтягивающие свитера по вечерам вовсе не для того, чтобы соблазнять мужчин, а просто потому, что (как это вынужден был позднее признать и Доухерти) «отдавала себе отчет в собственной красоте и не видела ничего дурного в желании подчеркнуть ее». Норма Джин намеревалась также держать себя в форме и под воздействием армейского инструктора Говарда Кэррингтона (бывшего чемпиона по поднятию тяжестей) стала упражняться со штангами и гантелями, чтобы улучшить себе фигуру и осанку. Она отличалась от всех других женщин, находившихся на базе, — была не только совершенно естественной и без малейшего стыда открывала свое тело для обозрения, но и скрупулезно выполняла строго обусловленные армейскими инструкциями упражнения на гимнастических снарядах, которые, как правило, использовались для улучшения своей физической готовности только набившими в этом руку мужчинами.

В ту зиму однажды вечером на остров приехал знаменитый оркестр Стэна Кентона8, чтобы выступить там со своей программой. Девушки и молодые женщины, добровольно вступившие в армию, а также жены военнослужащих были перевезены паромом в центральный пункт Каталины, и огромный бальный зал казино буквально кишел веселящимися парами, которые теснились на танцевальной площадке, окруженной со всех сторон балюстрадой, откуда открывались великолепные виды на залитое лунным светом море и на город. Подавали пиво и коктейли, но Норма Джин пила исключительно безалкогольные напитки, а также настой на полевых травах, приправленный имбирем; она все еще в какой-то степени была воздерживающейся от спиртного приверженкой Христианской науки и «племянницей» тети Аны.

За время семичасового бала и концерта Доухерти всего лишь однажды смог протанцевать со своей женой, которая в тот вечер оказалась наиболее популярной партнершей для танцев, и кавалеры буквально расхватывали ее. Он запомнил, как стоял в сторонке и слушал комментарии мужчин, обменивавшихся замечаниями по поводу прелестей его жены. «Признаюсь, я в тот момент испытывал ревность, а не гордость за нее», — сказал он через много лет после развода.

И вот в разгар веселья, когда музыканты старались изо всех сил, а пары столь же неутомимо кружились в танце, Доухерти внезапно оповестил жену, что они скоро уходят.

— Я пойду с тобой домой, но собираюсь вернуться, — ответила Норма Джин. — Мне здесь ужасно весело.

— А где же ты будешь спать, дорогуша?

— Не понимаю, о чем это ты?

— Очень просто: если ты оставишь меня одного и придешь сюда, тебе незачем возвращаться домой!

Эту битву он выиграл, но жена отыгралась на нем и остроумно, и эффективно. Вскоре после этого танцевального вечера Доухерти, как-то днем вернувшись домой немного раньше обычного, обнаружил двери квартиры запертыми на ключ, что не было у них в обыкновении. Когда он постучал и громко позвал жену, Норма Джин ответила: «Это ты, Билл? Ой, подожди минутку!» Тогда Доухерти заявил ледяным тоном, что это он. «Ох, извини, — раздалось в ответ. — Я не ждала тебя так рано, Томми!» Все это время из-за дверей доносились какие-то тупые удары, отчетливый шум от передвигаемой мебели и (в чем Доухерти был особенно убежден) отзвуки приглушенного разговора. Поскольку в домике не было задних или кухонных дверей, которые дали бы любовнику возможность быстро скрыться, то Джим предполагал, что застал жену врасплох на месте преступления и что все его наихудшие опасения в конечном итоге подтвердились, а ревность оказалась более чем обоснованной.

Едва не теряя рассудок от бешенства, он рявкнул еще раз — и тогда жена открыла входную дверь, чтобы встретить его с широкой улыбкой на лице. Она была одна, обернутая в махровое полотенце, поскольку Джим прервал ее в момент принятия душа. Его ничем не оправданный взрыв злости показал, что он может быть бессмысленно, по-мальчишески ревнивым и что в нем нет ни капли доверия собственной жене. А ведь именно в доверии она нуждалась более всего, чтобы без излишних опасностей преодолеть те угрозы, которые несет с собой зрелая молодость. Своей шуткой, придуманной из желания отомстить, она могла также бессознательно отразить и сделать наглядно заметным гораздо более серьезный эмоциональный кризис в сфере их супружеских чувств и отношений: нетрудно вообразить себе, что она и на самом деле хотела бы быть с другим мужчиной, даже если «Билл» и «Томми» были всего лишь мимолетной фантазией.

Однако Доухерти был в определенном смысле прав, говоря, что жена целиком зависима от него; ведь невзирая на то, какие желания в ней пробудились, у Нормы Джин не было никого другого, на кого она могла бы положиться, и потому она чувствовала себя чрезвычайно несчастной, когда весной 1944 года ее мужа отправили в южноазиатскую зону боевых действий на Тихом океане. «Она заклинала меня не уезжать, — вспоминал он впоследствии, —

а когда я сказал, что у меня нет выбора, умоляла, чтобы у нас был ребенок — тем самым она будет иметь меня рядом с собою. Но я знал, что ей было бы очень трудно с младенцем, причем не только из финансовых соображений. На самом деле она еще не дозрела до материнства. И я сказал, что дети у нас появятся позже, уже после войны».

Несмотря на то, насколько запутанным и неоднозначным было ее отношение к Доухерти и к браку, вместе с отъездом мужа в Норме Джин ожило давнее чувство одиночества и отверженности. «Ей хотелось иметь что-то или кого-то, к кому она могла бы все время прижиматься», — вспоминал Доухерти, — так, как это было в день его убытия на службу, когда он осушал ее слезы и утолял страдания.

Будучи теперь женой солдата, отправленного за океан, Норма Джин переехала к свекрови на Хермитейдж-стрит, 5254, в северной части Голливуда. Этель Доухерти работала в расположенном неподалеку Бербанке в качестве санитарки на фабрике фирмы «Рэйдиоплэйн компани». Последняя являлась собственностью английского актера Реджинальда Денни9, которому удалось сконструировать первый управляемый по радио беспилотный самолет, предназначенный для слежения за целями и для уничтожения неприятельских машин тараном. В апреле 1944 года Этель нашла там работу и для Нормы Джин — неприятное, но дающее постоянный заработок занятие по нанесению на фюзеляжи самолетов вонючего лака путем опрыскивания (это называлось работой «на покраске»). Имея в качестве базовых отраслей промышленности самолетостроение, а также разные другие оборонные производства, экономика Южной Калифорнии пережила во время войны период блестящего процветания; поэтому тысячи женщин могли найти там работу.

Жизнь со свекровью протекала бесконфликтно и была вполне комфортной, но Норме Джин недоставало общества мужа. Парадокс состоял в том, что без него она скучала по нему, по его грубоватости и некоторому нахальству. Иными словами, Норма Джин принадлежала к числу женщин, которые неустанно ищут партнеров, хотя бы эти мужчины пренебрегали ими или даже бессознательно наносили душевные травмы. Подобные женщины пытаются воссоздать ситуацию отверженности, с которой они сталкивались в прошлом, и исправить ее посредством замены ролей. Эта черта характера Нормы Джин в последующие годы будет углубляться и усугубляться, а ситуация — неоднократно повторяться.

Норма Джин написала Грейс в Западную Виргинию письмо (от 15 июня 1944 года), в котором охарактеризовала свою жизнь в этот период. За исключением парочки мелких ошибок в тексте, ее послание является весьма ярким, насыщенным и лапидарным. Позже она признала, что приукрасила описание своей семейной жизни из соображений лояльности по отношению к мужу и глубоко укорененного в ней желания сделать приятное Грейс Годдард:

...Джима нет уже семь недель, а первую весточку от него я получила в преддверье своего дня рождения. Он прислал мне телеграмму через «Вестерн юнион». Начиналась она словами: «Любимая, по случаю дня рождения шлю тебе массу самых горячих поздравлений». Когда этот листок попал мне в руки, я просто рухнула.

Собственно говоря, я никогда не писала и не рассказываю тебе о нашей супружеской жизни. Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что, если бы не ты, мы вообще могли бы никогда не пожениться, и знаю, сколь многим мы обязаны тебе уже за один этот факт, наравне с бесчисленным количеством других... Я люблю Джима не так, как все, и отдаю себе отчет, что никогда в жизни не была бы счастлива ни с кем другим, а еще знаю, что он испытывает ко мне то же самое. Потому ты сама видишь, что мы вдвоем действительно очень счастливы — разумеется, я имею в виду когда мы вместе. Мы ужасно скучаем друг по другу. 19 июня исполнится вторая годовщина нашего брака. И наша совместная жизнь действительно очень счастливая.

Я работаю по десять часов в день в «Рэйдиоплэйн компании, на аэродроме «Метрополитэн» [в настоящее время — Бербанк]. Почти все, что зарабатываю, откладываю (чтобы нам после окончания войны легче было купить дом). Работа вовсе не из легких, потому что я целый день провожу на ногах и много хожу.

Изо всех сил старалась получить место в военной администрации, заполняла разные нужные для этого бумаги, и все было уже на мази, но я узнала, что буду работать с целой АРМИЕЙ мужиков. Я провела там всего один день, однако в этом месте оказалось слишком много бабников, с которыми мне пришлось бы работать, а с меня хватает тех, что в «Рэйдиоплэйн компани», и целая армия мне вовсе ни к чему. Офицер по кадровым вопросам сказал, что может принять меня на работу, но не советовал — ради моего же собственного блага, так что я снова нахожусь в «Рэйдиоплэйн компани» и очень рада этому...10

С наилучшими пожеланиями, Норма Джин

Во время отпуска, предоставленного фирмой в 1944 году, Норма Джин (в то время ей было восемнадцать) в первый раз в жизни отправилась в путешествие за пределы Калифорнии и навестила Грейс, которая временно работала в кинолаборатории, расположенной в Чикаго. Отъезд Грейс из Западной Виргинии был, по мнению Бебе, необходимостью, поскольку, хоть она и имела там постоянную работу, «у нее начались проблемы с выпивкой [что вовсе не было странным]. Все жены моего отца страдали по этой причине, поскольку одним из главных его занятий были ежедневные разгульные и шумные попойки, к которым те поневоле присоединялись».

Норма Джин побывала также у Бебе в Западной Виргинии, а потом ненадолго заехала к своей единоутробной сестре Бернис Бейкер, которая в то время была уже замужней женщиной и матерью. Про этот последний визит ничего неизвестно: две дочери Глэдис почти не знали друг друга, и хоть они и питали надежду стать подругами, этому препятствовали длительные периоды разлуки; посему редкие встречи, невзирая на добрую волю с обеих сторон, всегда оказывались немного натянутыми и неловкими.

Вернувшись в Калифорнию, Норма Джин снова продолжила работу в фирме «Рэйдиоплэйн», где ее задача состояла сейчас в проверке и укладке парашютов, что оказалось ничуть не более интересным, нежели напыление защитного лака. Она по-прежнему зарабатывала самую низкую допустимую ставку в стране: ей платили двадцать долларов в неделю за шестьдесят рабочих часов. С большим опозданием Норма Джин написала Грейс, чтобы поблагодарить ту за новое платье и за гостеприимство, проявленное по отношению к ней во время пребывания в Чикаго; это письмо, датированное 3 декабря 1944 года и отправленное незадолго до ожидавшегося приезда Доухерти в отпуск по случаю Рождества Христова, содержит важное упоминание о том, что Норма Джин отправляла Грейс деньги из своих заработков:

Разумеется, я надеюсь, что Джим на Рождество будет дома — без него праздник просто не был бы нормальным. Я очень люблю его — серьезно — и думаю, что второго такого мужчины нет на свете. Он действительно замечательный человек.

Побольше денег я пришлю тебе немного позже.

Не могу тебе сказать, Грейс, сколько мне дала эта поездка; я буду тебе благодарна за нее до конца дней своих. Очень люблю тебя и папу [иными словами, Дока Годдарда]. Мне страшно тебя не хватает.

Целую,
Норма Джин

P.S. Передавай привет всем в студии.

Пребывание Доухерти дома во время праздников Рождества и Нового, 1945 года явилось эдакой сменой декораций, которая внесла приятное разнообразие в повседневные занятия его супруги. Норма Джин не отпускала мужа от себя ни на минуту, а когда подошло время его отъезда, случилось кое-что особенное.

По словам Доухерти, Норма Джин внезапно сообщила, что собирается позвонить своему отцу — мужчине, которого она не знала и с которым никогда до сих пор не контактировала. Набрав номер, она назвала свою фамилию и сказала, что является дочерью Глэдис. Но потом очень быстро положила трубку на рычаг, заявив Джиму, что тот мужчина прервал соединение. Был ли это отец Нормы Джин? Сумела ли она выйти на нужного человека?

На протяжении многих лет все верили, что этот разговор происходил в точности так, как его описала Норма Джин. Но даже если бы и нашелся кто-нибудь, поверивший в ужасающее, безжалостное безразличие мужчины по отношению к собственной дочери, все равно остаются некоторые сомнения. Во-первых, сама Норма Джин признала, что человеком, с которым она связалась по телефону, не был мистер Мортенсен, но она никогда не открыла Джиму ни фамилии, ни места жительства своего собеседника. Во-вторых, отсутствуют доказательства того, что Глэдис когда-либо разговаривала с дочерью о ее отце (если она вообще знала, кто им является), а Грейс никогда не вдавалась в открытые рассуждения на данную тему. В-третьих, Доухерти не слышал голоса мужчины, доносившегося из телефонной трубки, а Норма Джин никогда не приводила деталей якобы состоявшегося разговора. В течение последующих семи лет подобный эпизод повторился по меньшей мере дважды: всякий раз Норма Джин предпринимала попытку вступить в контакт со своим отцом в присутствии лица, в сочувствии и поддержке которого она в тот момент была весьма заинтересована; в данном случае по ее просьбе Доухерти пришлось продержать ее в объятьях несколько часов подряд.

Существует большая вероятность того, что это была одна из ее очередных «игр в притворялки», с помощью которой Норма Джин хотела пробудить сочувствие к себе и найти утешение. Подобное случалось и позднее: всякий раз, когда она испытывала страх, что ее покинут, Норма Джин изображала из себя одинокого, брошенного ребенка. В принципе говоря, она была незаконнорожденной — и это в те времена, когда общество решительно и без колебаний клеймило такого рода случаи. Вплоть до самого конца жизни и даже через много лет после того, как она открыто призналась в том, что родилась в результате внебрачной связи, Мэрилин Монро принимала свою участь нагулянного ребенка, бастарда, с полным достоинства унижением. В общем не особенно важно, действительно ли Норма Джин пыталась связаться с мужчиной, о котором говорила, что тот является ее отцом; с таким же успехом это могло быть одним из ее наиболее убедительных и впечатляющих представлений. Но знаменательным является тот факт, что в некоторых ситуациях, когда Норма Джин опасалась оказаться брошенной, она тут же «звонила отцу». Независимо от того, скрывалась ли за этой манерой поведения истина или нет, такая тактика приносила результат: Норме приходилось напоминать окружающим о своем потерянном детстве, о страшной пустоте в ее прошлой жизни, о том отвержении, которое навсегда нанесло ее чувствам неизлечимую рану. «Утешьте меня», — словно бы говорила она каждым своим жестом, и это давало эффект.

«Будучи особой рассудительной, — вспоминал Доухерти, — она, конечно же, знала и понимала, что я обязан вернуться на службу и уехать за океан... но мой отъезд сочла очередным актом отвержения». Однако вспыхнувшее было чувство одиночества и недоуменного замешательства длилось недолго, и вскоре после повторного убытия Джима на Тихоокеанский фронт Норма Джин в том же январе 1945 года бросила работу в самолетной фирме. Причина состояла в том, что она увидела для себя шанс начать совершенно новую жизнь.

Предыдущей осенью, после возвращения из своего путешествия по стране, когда Норма Джин благополучно занималась проверкой и прочими манипуляциями с парашютами, на их фабрику прибыла команда киношников из Первой армейской киностудии. Им поставили задачу снять на пленку женщин, работающих для нужд укрепления обороноспособности страны на разных ответственных рабочих местах, в том числе — у сборочного конвейера. Однако результат не должен был выглядеть как типичные документальные кадры утомленных девушек в рабочих комбинезонах. «Моменталисты», то есть любители кратких зарисовок и моментальных снимков, как иногда называют в Америке фото- и кинооператоров-документалистов, должны были вернуться с материалами, пригодными как для армейских, так и для обычных коммерческих журналов: с отличными фотографиями и несколькими короткими киносюжетами (без звука). Съемке подлежали наиболее привлекательные молодые женщины, которым следовало тщательно и вдумчиво придать такие позы, чтобы ясно показать зрителю, что самые симпатичные из них не просто завалены работой, но одновременно являются неутомимо вкалывающими патриотками.

В прибывшей группе кинематографистов оказался двадцатипятилетний Дэвид Коновер. Его встреча с Нормой Джин, имевшая место в конце 1944 года, была описана ею в письме к Грейс, датированном 4 июня 1945 года11:

...Прежде всего [фотографы] вытащили меня оттуда и начали делать мои снимки... Все при этом спрашивали, где я, черт побери, пряталась раньше... Они сфотографировали меня кучу раз, отсняли в нескольких сюжетах, а некоторые пытались назначить свидание и т. п. (разумеется, я всем отказала)... Когда сеанс съемок закончился, один капрал по фамилии Дэвид Коновер сказал, что хотел бы сделать несколько моих цветных фото. У него была фотостудия на «пятачке» [бульвара] Сансет. Он говорил, что в случае моего согласия решит с заводским начальством все вопросы, так что я ответила «о-кей». Мне было сказано, как одеться, накраситься и т. п., и на протяжении следующих нескольких недель я ему многократно позировала... По его словам, все снимки вышли великолепно. Он добавил также, что мне любой ценой нужно стать профессиональной фотомоделью... что я прекрасно получаюсь на фотографиях и что он хотел бы сделать намного больше моих фотоснимков. Еще он рассказал, что знает множество людей, с которыми хотел бы меня познакомить.

Я ему ответила, что вряд ли смогу с ним всерьез работать, пока здесь находится Джим, а он на это заметил, что готов подождать, и поэтому я в любой момент жду от него известия.

Это ужасно милый человек, он женат, и нас связывают исключительно деловые отношения, что меня вполне устраивает. Похоже, и Джиму пришлась по душе мысль, чтобы я стала моделью, так что я довольна.

Весной 1945 года Норма Джин быстро зарабатывала славу идеальной фотомодели. Охотно готовая к сотрудничеству, старательная, доброжелательная, она встряхивала своими кудрявыми светло-каштановыми волосами, бросала голубовато-зелеными глазами искрометные взгляды, лучезарно улыбалась и, не моргая, всматривалась в объектив камеры, а также вполне охотно и с готовностью принимала даже самые странные и неожиданные позы, не выказывая при этом ни усталости, ни стеснительности.

У Коновера и других фоторепортеров складывалось впечатление, что непосредственно за мгновение перед щелчком затвора или перемоткой пленки в Норме Джин пробуждалось нечто смелое и полное жизни. Это выглядело похожим на флирт с камерой — словно бы Норма Джин обращалась к анонимным поклонникам, давая им максимум возможного и завоевывая тем самым новых обожателей, как это бывало в ее детских мечтаниях. Стоя перед нацеленным на нее объективом, она училась тому, как запечатлеть в нем свой блеск.

«У нее было очень выразительное лицо, — сказал много лет спустя Коновер, — в нем сочеталась нежная тонкость с поразительной подвижностью». Ему была неизвестна никакая другая модель, так критически настроенная по отношению к себе, равно как и такая, которая бы столь же вдумчиво анализировала каждый фотоснимок, каждый негатив или отпечатанный кадр, выискивая, выслеживая и чуть ли не вынюхивая свою малейшую промашку. «Что тут со мной приключилось?» — частенько спрашивала она, или: «Это ужасно! И что же я сделала плохо?» Можно догадаться, что ее разочаровывало все, что не дотягивало до идеала, поскольку в определенном смысле Норма Джин продолжала оценивать саму себя в соответствии с воспитательными методами семейства Болендеров, которые настраивали своих питомцев на стремление к совершенству, а также с теми принципами, которые вбивала в нее Грейс, имея целью сделать из нее великую кинозвезду. Искренняя, заботящаяся о своем внешнем облике, охотно задающая детальные вопросы о кинокамере, освещении, различных видах кинопленки и так далее, Норма Джин Доухерти стремилась производить как можно лучшее впечатление и настоятельно подчеркивала свою чувственность. Свитерок, который она носила, был на номер или на два мал по сравнению с ее далекими от худобы формами (91,5-61-86,5 сантиметров в августе 1945 года), а полосатые, одетые крест-накрест шлейки, прижимавшие рубашку к телу, должны были выгодно подчеркивать ее ядреный, сочный бюст (который она, кроме всего, делала еще выше с помощью соответствующего бюстгальтера).

С июня и до середины лета 1945 года Дэвид Коновер делал снимки Нормы Джин Доухерти, разъезжая с ней по всей Калифорнии — от Барстоу до Риверсайда, от Долины Смерти до Бейкерсфилда. Некоторые из его работ были использованы в армейских публикациях, другие он подарил своей фотомодели. Ранней осенью события стали немного усложняться.

Прежде всего, Этель осудила поведение невестки: девушка просто таскается с молодыми фотографами вроде Коновера — так звучал ее приговор. «Мамочка малость разозлилась, когда заметила, что моя жена действует коварно», — признал позднее Джим. Этель жаловалась, что стремление Нормы Джин к профессии фотомодели не пристало замужней женщине, которая вскоре, после возвращения Джима из армии, должна стать матерью. Доухерти-маме не нравилась также независимая светская жизнь девушки. Тем летом венгерский актер Эрик Фельдари сопровождал Норму Джин на голливудский прием, происходивший в саду с бассейном вокруг дома актера Роберта Стэка12. «На ней был белый купальный наряд, — вспоминал потом Стэк, — который она весьма мило заполняла собою... Помню, мне она показалась несмелой и словно бы немного отсутствующей. Я всячески старался быть с ней гостеприимным, но всякий раз, когда я спрашивал, не нужно ли ей чего-либо, она неизменно отвечала: "Нет, всё в порядке"».

В конце концов Норме Джин надоели полные осуждения взгляды Этель, и она перебралась обратно на Небраска-авеню, в западную часть Лос-Анджелеса, где расположилась в нижней части двухквартирного особнячка Аны Лоуэр. Джим наверняка получал от матери весточки о развитии новых интересов жены, поскольку он писал Норме Джин, что «все эти дела с позированием — чудесная штука, но после того, как я вернусь из армии, у тебя появится полноценная семья и тебе придется остепениться. Ты можешь делать только одну карьеру, женщина не должна находиться в двух местах одновременно». Ее же письма Джиму, которые перед этим отправлялись из Лос-Анджелеса столь часто, в этот период стали куда более редкими; Норма Джин считала свой брак фактически утратившим силу, черты характера мужа и его ожидания применительно к ней — вредными для ее набирающей обороты карьеры, а его позицию по отношению к ней — отталкивающей. «Если говорить обо мне, — сказала она одной подруге десять лет спустя, —

это означало, что наш брак попал в трудную ситуацию. Коль ты кого-то любишь, разве тебе не хочется, чтобы этот человек был счастлив? Чтобы он занимался делом, которое ему нравится и которое у него хорошо получается? Единственное, чего я хотела, — узнать, кто же я такая. Джим думал, что ему это известно, и считал, что мне полагается быть всем довольной. Но я не была. Этот брак закончился намного раньше, чем закончилась война».

Доказательством тому, в соответствии со словами Коновера, является их короткий, но страстный роман летом 1945 года. Единственным свидетелем этого события был сам Коновер, а поскольку его книга состоит из припомнившихся ему бесед, чудом воспроизведенных по прошествии тридцати лет, то просто невозможно верить всем его словам. Тем более что автор приводит ошибочную хронологию событий и совершенно безосновательно приписывает лукавому голосу Нормы Джин козни и притязания совратительницы: «Давай сделаем то, что напрашивается само собой», — якобы прошептала она. «И мы сделали это», — несмело дополняет Коновер.

Очередной поворот событий наступил 2 августа 1945 года, когда (в результате уговоров Коновера и еще одного фотографа) Норма Джин обратилась с просьбой принять ее в агентство «Синяя книга». В Голливуде имелись тысячи девушек, которые хотели стать фотомоделями или манекенщицами, и ровно столько же моделей, которые жаждали сделать карьеру звезд экрана. Будучи одним из десятков агентств, организованных с целью удовлетворить подобные устремления, «Синяя книга» принадлежала Эммелайн Снивели. Это была низенькая, достопочтенная и честная англичанка, которой было много за сорок и которая всегда носила шляпку. Вместе с семидесятилетней матерью Эммой она вела свой непростой бизнес, своеобразным способом сочетая подозрительность с чувством юмора и решая все вопросы, как говорится, «в белых перчатках» и с большой проницательностью. При этом она демонстрировала циничный реализм по отношению к моральным и финансовым угрозам, присущим жизни моделей. Поведение в соответствии с этикетом Старого Света, что было редкостью в Лос-Анджелесе, не особо заботящемся о соблюдении светских норм, делало из Эммы и Эммелайн Снивели женщин, словно бы живьем сошедших со страниц диккенсовского «Николаса Никльби».

С 1937 по 1943 год мисс Снивели управляла так называемой сельской школой в Вествуде, которая (как она сообщала в своем проспекте) «специализировалась в подготовке молодых девушек к позированию для съемок и к демонстрации нарядов». В январе 1944 года она перебралась в апартаменты отеля «Амбассадор» на бульваре Сансет, где и развернула свою деятельность, создав агентство «Синяя книга» — предприятие, которое (придерживаясь слов из его рекламной брошюры) «готовит девушек к карьере актрисы, манекенщицы и фотомодели, учит их, как придавать себе очарование, изящно двигаться, быть красивой и добиваться успеха; при этом предоставляется возможность индивидуального развития» — согласитесь, все это было как раз тем, в чем нуждалась Норма Джин. В списке учениц мисс Снивели было на тот момент около двадцати моделей, и, по словам Лидии Бодреро (в дальнейшем — Рид; она также пользовалась услугами «Синей книги» для обучения в 1945 и 1946 годах), многие из них хотели в конечном итоге стать киноактрисами, поскольку и манекенщицы, и фотомодели оплачивались в Лос-Анджелесе довольно-таки скверно. Успехом после окончания курсов в агентстве, принадлежащем Снивели, считалось получение контракта на какой-нибудь киностудии или переезд в Нью-Йорк, где модели зарабатывали намного лучше.

И таким вот образом «Синяя книга» имела с августа и в течение всей осени 1945 года новую ученицу-клиентку. В момент приема Нормы Джин в агентство ее физические данные были охарактеризованы следующим образом: рост — пять футов и пять дюймов [165 см]; вес — сто восемнадцать фунтов [53,6 кг]; размеры в дюймах — 36-24-34 [91,5-61-86,5 см], размер одежды — номер 12 [46 по принятой у нас системе], цвет волос — средняя блондинка, «волосы чрезмерно вьются, перед укладкой нуждаются в осветлении и перманенте», глаза — голубые, а также «идеальные зубы», если иметь в виду их белоснежный цвет, но с небольшим дефектом прикуса (верхние резцы и клыки слишком выступают над нижними), который впоследствии потребует исправления. Норма Джин внесла двадцать пять долларов в качестве платы за размещение ее фотографии в каталоге «Синей книги» и сказала, что умеет «немного танцевать и петь».

На протяжении первых нескольких недель она систематически посещала занятия по демонстрации одежды, которые вела миссис Гэвин Бердсли, по макияжу и уходу за внешним видом, где священнодействовала Мэри Смит, и по искусству позирования, которое преподавала сама мисс Снивели. Затраты на внесение снимка в каталог и плата за весь курс обучения в размере сто долларов были отнесены на счет заказа, немедленно полученного Нормой Джин. Речь шла о том, что в сентябре сталелитейная фирма «Холга стил компани» организовывала показ своих промышленных изделий в зале Пан-Пасифик, и Норме Джин заплатили сто долларов за десять дней работы в качестве будущей гостеприимной хозяйки, которая бы встречала и провожала посетителей.

«Не думаю, чтобы это дитя когда-либо раньше успело побывать в первоклассном отеле», — сказала через много лет Снивели. —

Она все время озиралась по сторонам, словно бы очутилась в ином мире... Но я была убеждена, что спустя короткое время смогу превратить ее в девицу, которая будет хорошо продаваться. Это была прямолинейная американка, здоровая девушка — слишком пухленькая, но по-своему красивая. Мы пытались научить ее, как она должна позировать, управлять своим телом. Она старалась потише смеяться, поскольку до сих пор делала это слишком громогласно, даже зычно; кроме того, при чрезмерно аффектированной улыбке ее нос казался немного длинноватым. Поначалу она не знала, как себя вести, не имела ни малейшего понятия о красивой походке, о том, как следует эффектно сидеть или позировать. Она приступила к занятиям как наиболее слабо подготовленная среди всех девушек, которых мне довелось видеть в своем агентстве, но зато работала усердней всех... Ей хотелось учиться и хотелось стать кем-то значимым в большей степени, чем какой-либо другой из моих клиенток».

После уже упоминавшегося показа промышленных изделий, после двух дней позирования для каталога одежды фирмы «Монтгомери» и четырехдневного показа моды где-то в Голливуде всем наставникам Нормы Джин стало ясно, что сильной стороной этой девушки является не столько демонстрация костюмов и платьев, сколько публикация ее изображений в журналах и рекламных буклетах в разнообразных, но неизменно восхитительных позах: производило впечатление и способствовало продаже товаров не то, что было на ней надето, а она сама. Позднее Мэрилин сама четко указала причину такого положения дел:

Проблемой, если это можно так назвать, была моя фигура. Мисс Снивели как-то сказала, что никто не обращает внимания на мои наряды, поскольку все одетые на меня платья, блузки или купальники были слишком облегающими. Иными словами, они глазели на меня, и черт бы побрал всю эту одежду.

Снивели посылала Норму Джин к издателям, чтобы она позировала для снимков, помещаемых на обложках иллюстрированных журналов, и к фотографам, а также в рекламные агентства. Эффект оказался немедленным и ошеломляющим: до весны 1946 года Норма Джин Доухерти (которую мисс Снивели временами представляла просто как Норму Джин) появилась на обложках не менее чем тридцати трех журналов, в числе которых фигурировали такие, как «Американская фотокамера», «Парад», «Пленительные фотомодели», «Романы знаменитостей», «Пышный карнавал», «Лафф», «Взгляд исподтишка» и «Посмотри».

Педагог Нормы Джин уловила существенную черту, характеризующую се личность, — это была девушка, всегда готовая посмеяться, но относящаяся к своей работе со всей серьезностью, благодаря чему казалось, что в каждом элементе ее профессиональной деятельности есть нечто необычайно забавное.

«Если перестать над всем этим задумываться, — сказала через много лег Норма Джин, —

то это даже смешно. Ты улыбаешься в камеру, держишься непринужденно, ведешь себя так, словно ты развлекаешься, а на самом деле именно сегодня какая-то судорога ужасно сводит живот. Наверное, я не должна так говорить, но временами позирование кажется мне таким искусственным и фальшивым занятием, что я просто вынуждена смеяться. Они думают, что все прошло великолепно, что я лучезарно улыбаюсь им, — и без всяких задних мыслей делают свои снимки, полагая, что я отлично провожу время. Ясное дело, временами бывает и на самом деле смешно. Но позирование может также временами граничить с настоящим безумием. Я как-то спросила, почему это мне нужно рекламировать зубную пасту в купальном костюме. Фотограф посмотрел на меня как на сумасшедшую!»

Лидия Бодреро Рид вспоминает, что Норма Джин была «очень серьезной, очень целеустремленной, и с ней всегда было приятно разговаривать. У нее была только одна проблема. Она появилась на таком большом количестве глянцевых обложек, что кто-то решил: эта девушка слишком примелькалась. Словом, люди настолько досконально изучили Норму Джин в разных журналах и рекламах, что через год ей трудно было найти работу». По словам Бодреро, фотомоделям угрожала еще одна опасность, еще одна возможность примелькаться. «Мисс Снивели предостерегала нас, чтобы мы никогда не появлялись на снимках неодетыми (как она это называла) — фотографироваться обнаженными, говорилось нам, означает неминуемый конец карьеры».

Для Нормы Джин у мисс Снивели имелось дополнительное указание: ей хотелось, чтобы девушка осветлила свои каштановые волосы. Снивели считала, что брюнетка всегда выходит на снимках темнее (по ее мнению, все детали, в том числе и фон, становятся в этом случае более темными), в то время как блондинку можно фотографировать в любой одежде и при любом освещении. Она напоминала Норме, пользуясь словами одной пьесы, что джентльмены предпочитают блондинок13, и приводила в качестве примера Бэтти Грейбл14, а также Джин Харлоу.

Имея все это в виду, Снивели зимой отправила девушку к фотографу Рафаэлу Вольфу, который, как оказалось, был старым приятелем Дока Годдарда. Он согласился использовать Норму Джин для нескольких фотоснимков, рекламирующих шампунь, но только (и почти наверняка по договоренности со Снивели) в том случае, если та покрасит свои каштановые волосы. И вот вскоре девушка нервно сидела в популярном среди людей кино салоне красоты «У Фрэнка и Джозефа», где специалистка по косметике Сильвия Бэрнхарт порекомендовала ей распрямить волосы и перекрасить их в золотисто-белокурый цвет. Поддержание волос в таком состоянии требовало регулярных визитов к парикмахеру и неустанной заботы на протяжении всей жизни — особенно позднее, когда Мэрилин стала еще более светлой блондинкой и нужно было придавать волосам сначала золотистый глянец, а в конце блестящий платиновый оттенок.

В ту зиму трио в составе Снивели, Вольф и Бэрнхарт приблизило к воплощению в жизнь ту надежду, которую давно питала Грейс, — надежду, что ее замечательная Норма Джин в один прекрасный день заново воспроизведет и вернет на экран облик знаменитой Джин Харлоу. И когда этим же летом Годдарды возвратились из Западной Виргинии в Калифорнию, никто не был в большей степени тронут новым образом Нормы Джин, чем Грейс. Джим Доухерти, который тоже вернулся в Калифорнию (с заморской службы), обнаружил в жене гораздо большие перемены, нежели только цвет волос. Она была в высшей степени возбуждена немым короткометражным фильмом, который только что отсняли с нею для агентства «Синяя книга». Взятая средним планом и улыбающаяся прямо в объектив, Норма Джин демонстрировала купальник, прохаживалась в каком-то летнем платье и смеялась, помахивая рукой в сторону камеры. Это был, как она сказала мужу, самый восхитительный день в ее жизни. Невзирая на предшествующие уверения Нормы Джин в том, что Джим одобряет ее честолюбивые притязания стать фотомоделью и манекенщицей, сейчас он оказался совершенно безразличным к результатам принятого ею решения.

Примечания

1. Два опубликованных «донесения» представляют собой статью размером в тринадцать страниц под названием «Мэрилин Монро была моей женой», помешенную в мартовском номере журнала «Фотоплей» за 1953 год, и более позднюю книгу объемом в сто сорок страниц, которая по сути расширяла и дополняла эту статью и была озаглавлена «Тайное счастье Мэрилин Монро» (Чикаго, изд. «Плейбой-пресс», 1967). За подписью Элиды Нельсон, сестры Доухерти, выходила также «Правдивая история жизни Мэрилин Монро», опубликованная в 1952 году в декабрьском номере журнала «Современный экран». По словам ее брата, эта фатальная статья основывалась на всяческих анекдотических историях, рассказанных им домашним, которые журналисты дополнительно приукрасили и драматизировали. — Прим. автора.

2. Выдающийся американский режиссер, а также известный писатель. Грек, родился в Турции, эмигрировал в США в 1913 году. Был сторонником подхода к актерскому мастерству, развитого К.С. Станиславским. Получил двух «Оскаров» за режиссуру острых фильмов «Джентльменское соглашение» (1947) и «В порту» (1954). Снимал также картины по собственным романам о греческих иммигрантах — «Америка, Америка» (1962) и «Сделка» (1966). Есть у него и более поздние романы, написанные в популярном и доступном стиле.

3. Его империя процветает и сегодня — все знают, скажем, мятную жвачку «Риглис спирминт» или «Дирол».

4. В описываемое время коммерческая эксплуатация вертолетов еще не началась; первый в США успешный полет вертолета конструкции Игоря Сикорского состоялся в 1939 году.

5. Все четверо — знаменитые кинопродюсеры, а Де Милль — еще и знаменитый режиссер, снявший более 70 картин, большинству которых сопутствовал кассовый успех. Во многом именно он разработал систему «боевика», играя на вкусах обывателя.

6. Итальянская монахиня, Святая Екатерина Сиенская (1347—1380), которая исповедовала аскетизм и мистические настроения.

7. Это слово вошло в обиход для обозначения раздельного купальника с очень узкими трусиками и лифчиком только после 1952 года, когда одноименный тихоокеанский атолл стал печально знаменит во всем мире благодаря тому, что США произвели там первое испытание своей водородной бомбы.

8. Известный музыкант (настоящее имя — Стэнли Ньюкомб), руководитель свингового биг-бэнда из Лос-Анджелеса, объединявшего принципы классики и джаза, один из родоначальников симфоджаза. В описываемые годы (1944—1946) его оркестр стал выходить на первые позиции в США.

9. С 1934 по 1965 год снимался в ролях второго плана во многих известных голливудских картинах.

10. Норма Джин в принципе оценивалась своим начальством в «Рэйдиоплэйн компани» на уровне «выше среднего». — Прим. автора.

11. Коновер (который, кстати, получил приказ на выполнение вышеуказанной задачи от старшего офицера по фамилии Рональд Рейган) ошибочно указал в своих мемуарах под названием «Я отыскал Мэрилин», что в первый раз они встретились 26 июня 1945 года; на самом деле к этому моменту за истекшие семь месяцев состоялось по меньшей мере несколько их встреч, как это вытекает из цитируемого письма Нормы Джин, адресованного Грейс. К сожалению, упомянутая книга кишит всякого рода неточностями, множеством сфабрикованных диалогов и выдуманных событий. Коновер был талантливым фотографом и оператором, но одновременно — невероятным лгуном. — Прим. автора.

12. Больших успехов не добивался; снимался в одной из ведущих ролей в картине У. Уэлмана «Большой и мощный» (1954) о кошмарном авиарейсе над океаном.

13. В 1953 году режиссер Хоуард Хоукс снял (с Мэрилин Монро в главной роли) музыкальную комедию с таким названием.

14. Американская актриса, певица и танцовщица, героиня мюзиклов, бывших в те времена своеобразными музыкально-танцевальными боевиками; однако более всего прославилась фотографиями, которые вырезались американскими солдатами из журналов и красовались на стенах множества казарм во вторую мировую войну, — эдакая золотоволосая красотка с «самыми длинными и красивыми ногами» в Америке.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
  Яндекс.Метрика Главная | Ссылки | Карта сайта | Контакты
© 2022 «Мэрилин Монро».