Досье
Жизнь Мэрилин...
... и смерть
Она
Фильмография
Фильмы о Монро
Виртуальный музей
Видеоархив Аудиозаписи Публикации о Монро
Цитаты Мэрилин
Статьи

На правах рекламы:

may15media.com

gumilevica.kulichki.net

Главная / Публикации / Д. Спото. «Мэрилин Монро»

Глава пятнадцатая. Февраль—декабрь 1955 года

Ли Страсберг и Маргарет Хохенберг объяснили Мэрилин, что ее напрочь запутанное детство, неспособность поддерживать дружеские отношения, постоянные подозрения, что другие люди хотят всего лишь использовать ее, а затем отшвырнуть от себя, маниакальное стремление актрисы доставлять удовольствие другим — все это не должно идти ей во вред. Напротив, это может даже расширить ее запас слов и положительно повлиять на усовершенствование актерской техники. Мэрилин признавалась:

Мои учителя и другие люди — они стояли выше меня, а я не была лучше, чем кто бы то ни было. Мне всегда казалось, что я никто, и единственный способ стать кем-то состоял в том, чтобы — ну да, стать кем-то другим. Видимо, поэтому мне всегда так хотелось играть.

Если говорить о здешней, нью-йоркской карьере Мэрилин, то перед ней ставилось слишком много целей, ее слишком сильно давили, на нее возлагалась чрезмерно большая ответственность за ход дел. Словом, попав туда, где она собиралась найти место и время для того, чтобы познать саму себя — а ведь именно в этом состояла основная причина бегства актрисы из Голливуда, — она ощутила: ее вновь торопят и подгоняют.

Последствия постоянно напряженного ритма не заставили себя ждать — Мэрилин совсем выбилась из колеи и не могла спать. Вызванный к ней врач прописал разные успокоительные, а также барбитураты и рекомендовал, чтобы в ближайшие пару недель актриса уменьшила количество терапевтических сеансов, деловых свиданий и вообще выходов в город. 28 февраля — через несколько дней после начала психотерапии — Ирвинг Стайн приехал к ней в номер «Глэдстоуна» побеседовать о делах: они размышляли о том, как наиболее эффективно продолжать переговоры со студией «Фокс» по поводу ее нового контракта, и Мэрилин сказала, что должна будет обговорить все это с Джо Ди Маджио. Тогда Стайн записал для себя:

Мне показалось, что характер нашего совещания полностью изменился после прихода Милтона. Мэрилин перестала мною интересоваться и сконцентрировала все внимание на Милтоне. На меня она почти не смотрела и стала сдержанной в своих ответах, словно давала их Милтону. Особенно это относилась к вопросам, связанным с Джо Д... С момента прибытия Милтона наше совещание приняло совершенно неудовлетворительный характер... Я перезвонил доктору, который попросил меня еще раз пояснить Мэрилин всю важность ограничения объема ее деятельности.

Эти записи важны по нескольким причинам.

Во-первых, встречи Мэрилин с доктором Хохенберг создали новую перспективу для ее связи с Милтоном, которого она любила, в котором нуждалась и к которому испытывала уважение. Однако пользование услугами этого психотерапевта означало поворот в их обоюдной игре, поскольку сейчас Мэрилин должна была ублажать и мужчину, который содержал ее, а также помогал проложить новую дорогу в жизни, и женщину, поддерживавшую этого мужчину. Она снова очутилась в ситуации подчиненности, будучи вынужденной играть роль благодарного ребенка, который обязан делать приятное другим. Этот конфликт весьма обострился и вызывал у актрисы разного рода тревожные состояния, что находило проявление в ее нервах и бессоннице. Наблюдение Стайна: «характер нашего совещания полностью изменился после прихода Милтона» — заставляет думать о наличии у Мэрилин опасений, что Милтон во время сеансов у Хохенберг ведет дискуссии по ее поводу — точно так же, как она сама разговаривала о нем. Дополнительно усложнял ситуацию недавний визит Джо. Боясь, что Милтон по этой причине будет злиться, Мэрилин «стала сдержанной в своих ответах, словно давала их Милтону». Там, где артистка собиралась найти новое поприще для своей карьеры, пышным цветом расцветала новая и опасная ревность.

Во-вторых, лекарства, к которым она стала прибегать, лишь затемняли ее разум там, где ей требовалось ясное и эффективное мышление; эти средства приносили быстрое успокоение, но осложняли терапию и отрывали Мэрилин от тех людей, с которыми она должна была сотрудничать в важных и серьезных предприятиях. Маргарет Хохенберг, похоже, не знала об этих препаратах, хотя представляется маловероятным, чтобы она не заметила поел едет-вий их воздействия и не сочла уместным задать своей клиентке соответствующий вопрос. Нет доказательств того, что эта специалистка по психотерапии консультировалась с врачом Мэрилин (доктором Шапиро), которого вызвали просто для того, чтобы назначить что-нибудь успокоительное знаменитой пациентке, переживающей, как ему сказали, определенного рода кризис.

С этого момента и вплоть до конца жизни актрисы неизменная разобщенность и отсутствие взаимодействия между ее психотерапевтами и обычными интернистами1 так и сохранялось — некоторые из ее врачей были более доброжелательны, обладали более высокой квалификацией и питали меньшую склонность к манипулированию актрисой, нежели другие, но все они вели лечение независимо друг от друга. Каждый из них считал, что берет на себя исключительную ответственность за здоровье Мэрилин Монро, каждый гордился такой пациенткой и утверждал, что имеет на нее эксклюзивные права, охотно узурпируя для себя то верховенствующее положение, от которого Мэрилин — в ее стремлении к независимости и зрелости — надлежало бы в обязательном порядке избавить. Ведь она, как ни крути, принадлежала к кругу драгоценных пациенток.

В-третьих, в возрасте двадцати девяти лет артистка имела уже за собой разнообразный опыт в мире шоу-бизнеса и прошла через многие испытания, но лишь малая их часть помогла ей в психологическом созревании, зато все до одного утвердили Мэрилин в убеждении, что самое важное — это внешний вид, красота и забота о безупречной внешности.

«Моя проблема, — сказала она тогда, —

заключается в том, что я перегружена работой. Но мне хочется быть неотразимой. Знаю, у некоторых это может вызывать смех, но такова истина... Я пытаюсь стать артисткой и быть достоверной, и временами мне кажется, что я нахожусь на грани безумия. Просто я стараюсь найти самую подлинную часть самой себя, а это очень трудно. Иногда мне думается: "Ведь я всего лишь хочу быть настоящей". Но это вовсе не просто. Во мне всегда присутствует скрытая мысль, что если говорить по правде, то я притворяюсь или что-то в этом духе, что я фальшивая... Джо понимал это. Он, когда был молод, тоже переживал очень тяжкие минуты, вот он и понимал меня хоть немного, да и я тоже его понимала, и это лежало в основе нашего брака».

А после этого Мэрилин добавила, что чувство собственной бездарности возникало в ней из извечной дилеммы, из невозможности достижения идеала — той цели, которую всегда перед ней ставили: и когда она еще пребывала у Болендеров, и когда снималась в легковесных картинах, и сейчас, когда она намеревается играть серьезные роли:

Мое желание — играть как можно лучше, играть так хорошо, как я только умею, причем с момента команды «Мотор!» и вплоть до остановки камеры. Мне хочется быть совершенной, идеальной — настолько, насколько я в состоянии... Ли говорит, что следует начать с себя, а я спрашиваю: «С меня? Но ведь я же не такая важная персона! Что он себе про меня думает? Разве я ему какая-то Мэрилин Монро, а?»

Можно предположить, что от отчаяния ее спасла, пожалуй, не психотерапия, а необычайное умение преодолевать нервное состояние стихийным весельем, мягким подшучиванием над собой и сознанием, что некая «Мэрилин Монро» в принципе не представляет собой самую таинственную часть той личности, которую она искала и каковой, по ее собственным ощущениям, она постепенно становилась.

Тем временем Мэрилин искала отдохновения в чтении и посещении музеев. Одним мартовским днем она перерыла все книжные магазины на Манхэттене и вернулась в отель с двумя сумками книг; среди них были, в частности, «Письма Эллен Терри» и «Письма к г-же Патрик Кэмпбелл»2 Бернарда Шоу, написанная Ричардом Олдричем биография его жены Гертруды Лоренс3, «Улисс» Джеймса Джойса4 и экземпляр машинописной версии комедии Ноэла Коуарда5 «Падшие ангелы», которая в том году была поставлена на Бродвее с Нэнси Уокер и Маргарет Филлипс в главных ролях6.

Мэрилин вместе с Джо несколько раз пообедала в компании с Сэмом Шоу и его женой, а когда она за столом упомянула о своих литературных интересах, то Сэм организовал ей встречу с поэтом и прозаиком Норманом Ростеном7 и его супругой Хеддой. Тем самым было положено начало их большой дружбе, которая длилась вплоть до смерти актрисы, причем Норман выступал для нее в роли наставника в вопросах культуры, а Хедда стала помощницей Мэрилин на Манхэттене. Ростены были, по словам Нормана, с самого начала очарованы новой знакомой — благодаря присущей актрисе простоте и искренности. Мэрилин, совершенно не похожая на кинозвезду, явилась впервые в бруклинский дом Ростенов в обществе Сэма, который пробормотал ее имя так, что оно прозвучало как «Мэрион». Хедда спросила свою гостью о роде занятий, а когда Мэрилин ответила, что готовится начать занятия в Актерской студии, хозяйка спросила, в каких пьесах она играла.

— Ах, я ни разу не стояла на сцене. Но снялась в нескольких фильмах.

— А под какой фамилией?

И тут, как вспоминал Норман Ростен, «несмелым голосом» был произнесен ответ: «Мэрилин Монро». Вскоре после этого Норман захватил с собой Мэрилин на выставку работ Родена, где ее до глубины души тронула скульптура «Рука Господня», изображающая любовников в объятиях, которые являются взору из тайного убежища, найденного ими в гигантской пальме.

Однако, хотя Мэрилин и была робкой, она, с другой стороны, целиком осознавала последствия и значение своего звездного положения. «Когда она навещала нас в верхнем Бруклине, — рассказал Норман Ростен много лет спустя, — то всегда настаивала на том, что поможет мыть посуду. Ей очень хотелось, чтобы ее считали обычным человеком, можно сказать, членом семьи. Но Мэрилин никогда не позволяла окружающим полностью забыть о том, что она — кинозвезда». С этой целью актриса тихо и мелодраматически вздыхала, неожиданно погружалась в полное мечтательности молчание или же проводила долгие минуты перед зеркалом Хедды, поправляя макияж и давая всем понять, насколько же важен для нее — да, пожалуй, и для всех — ее внешний облик. Это шло в паре с другим представлением о себе — тем, которое складывалось у актрисы, когда она, ненакрашенная и соответствующим образом подгримированная и замаскированная, прогуливалась инкогнито по улицам Манхэттена.

Той весной Милтон пришел к выводу, что статус Мэрилин требует более элегантного жилища, нежели отель «Глэдстоун». Актриса Леонора Корбетт, появлявшаяся на сценических подмостках Лондона в тридцатые годы, а потом игравшая в первом нью-йоркском представлении пьесы «Веселый дух» Коуарда, искала кого-нибудь, кто пожелал бы снять на полгода ее номер с одной спальней на двадцать седьмом этаже отеля-башни «Уолдорф-тауэр», и с ней быстро подписали соответствующий договор. Вскоре супружеские пары Ростенов и Шоу вместе с Гринами подняли бокалы шампанского и произнесли тост в честь новых изысканных апартаментов Мэрилин.

Был и еще один повод, достойный празднования, хотя об этом знала исключительно Мэрилин. Сложилось так, что Норман Ростен был школьным коллегой Артура Миллера и по чистой случайности Мэрилин встретилась с драматургом именно у Ростенов. За те четыре года, которые минули с момента их знакомства, Миллер написал получившую позднее многочисленные награды пьесу «Салемские колдуньи»; в ее основе лежал процесс ведьм, состоявшийся в 1692 году, — и это историческое событие он интерпретировал как метафорическую отповедь крикливым судебным процессам пятидесятых годов против так называемых подрывных элементов. Вскоре — осенью 1955 года — планировался к постановке «Вид с моста».

Миллеру, который был на год младше Джо, скоро должно было исполниться сорок; Мэрилин в тот момент было двадцать девять лет. В жизни Миллера наблюдалось определенное смятение и трудности, хотя считалось, что причина состоит в его чрезмерной мягкости. Высокий рост, долговязая фигура и бросающаяся с первого взгляда в глаза серьезность обеспечивали ему огромный авторитет; кстати, как и Джо, а до того Джим Доухерти, он был человеком спортивным и обожал бывать на свежем воздухе, самозабвенно занимаясь охотой и рыбной ловлей. Однако Миллер в глазах Мэрилин представал также полноправным представителем того истинного театра, которому она сейчас намеревалась отдаться всей душой.

Артур, правда, признавал, что в молодости малость нюхнул модную в те времена коммунистическую теорию общественного устройства, однако впоследствии, как и многие другие литераторы (среди них — Эрнест Хемингуэй, Эдмунд Уилсон8 или Игнасио Силоне9) отверг русский марксизм середины двадцатого столетия как бесплодный в интеллектуальном и общественном смысле. В пятидесятые годы Миллера считали писательской совестью американского общества, поскольку его пьесы затрагивали прежде всего те моральные и социальные проблемы, с которыми сталкивались семьи американцев после войны. Однако он не был сухарем-теоретиком; американские драматурги старались избежать этого. Юджин О'Нил, Теннесси Уильяме, Уильям Индж10, Артур Миллер, Роберт Андерсон11, а позднее Дэвид Мэмет12, Джон Гуэре13, Дэвид Рейб14 и Аугуст Уилсон15 (если упомянуть лишь нескольких из этой когорты) писали не академические трактаты, а произведения, которые основывались на чувствах и воспоминаниях, пьесы, которые предназначались для актеров и публики и которые выражали трогательное понимание людских дилемм.

Первая жена Артура была скорее интеллектуалкой и теоретиком. Мэри Грейс Слэттери исповедовала либеральный католицизм, занималась издательской деятельностью и страстно увлекалась политикой тридцатых, сороковых и пятидесятых годов. Она предоставляла мужу стимулы к творческой деятельности, а также и содержала его, в первые годы их брака работая официанткой, пока Артур не стал на ноги. (Высказывались даже мнения, что Миллер в работе над «Смертью коммивояжера» вдохновлялся жизненным опытом отца своей жены, страхового агента.)

Миллер признал в автобиографии, что в тот год вся его работа оказалась связанной с новым появлением Мэрилин в его жизни «и с вытекающей из этого смеси отчаяния по поводу действующего брака и удивления, которое вызвала [Мэрилин], покидающая небольшую комнату, чтобы собраться с мыслями» перед выходом сцену или просто на люди. Всего двух или трех скромных ужинов вместе с Ростенами и одного или двух вечеров, проведенных Миллером тет-а-тет с Мэрилин, оказалось достаточно для того, чтобы их дружеские отношения развились в роман. «Это было потрясающе — иметь ее рядом с собою, — сказал он через годы. — Такой девушке просто невозможно было противостоять. Но она, сверх того, еще и пробуждала надежды. Мне казалось, что она действительно станет явлением, отменной актрисой. Мэрилин была бесконечно завораживающей, способной к оригинальным наблюдениям и нетрадиционной в каждом своем проявлении».

Однако это не означало, что Джо Ди Маджио был уже сброшен со счетов; пожалуй, на ту весну пришелся единственный период в жизни Мэрилин, когда она одновременно поддерживала две связи: с человеком, который недавно был ее мужем, и с другим мужчиной, которому предстояло стать таковым. Проблема заключалась в том, чтобы один из них не узнал про другого, а это требовало известной ловкости.

Хотя Миллера переполняла любовь к Мэрилин, он боялся «оказаться втянутым не в свою жизнь» — и для этого были вполне обоснованные причины. Он сам не совсем знал, чего именно хочет, и пока не имел желания расторгать брачный союз с Мэри Грейс Слэттери — невзирая на то, насколько сложным тот стал и насколько не удовлетворял драматурга, — а «мысль об устранении Мэрилин из моей жизни представлялась невыносимой». Мэрилин также оказалась в трудном положении. Она совершенно не чувствовала себя в силах отказаться от большого чувства только потому, что любимый ею человек оказался женат. Одновременно Мэрилин в очередной раз подвергла свою жизнь оценке, и оказалось, что, хотя Артур был привлекателен физически, возбуждал ее в интеллектуальном плане и проявлял к ней отцовскую нежность, наконец, хотя она вожделела его больше, чем какого-либо другого мужчину прежде, она не намеревалась подталкивать его к разводу.

Совсем наоборот: она настаивала, чтобы из-за нее он ни в коем случае не рвал брачные узы. Пока она будет вполне счастлива, имея его время от времени в качестве любовника. Можно было предвидеть, что подобная любовь, граничащая с безразличием, делала Артура Миллера тем более пылким обожателем Мэрилин. Но правда была такова, что и он также жаждал всеобщего одобрения, поскольку с недавнего времени попал в водоворот страшной схватки с идеологами правого толка, стремившимися изничтожить драматурга за его (как они полагали) симпатии к коммунистам и высказывания с призывами к свержению правительства. Да и вообще, все, что он делал в своей жизни, осмеливаясь критиковать некоторые извечные мифы об американском превосходстве, вдруг оказалось предательством. «Мне предстоит сделать массу вещей, — сказала позже Мэрилин своей подруге Эми. — Я-то готовилась начать новый этап в своей карьере. Но Артуру уже и ждать было особенно нечего. В каком-то смысле мне было жаль его». И актриса, быть может, по-своему даже сопереживала борьбе писателя за свободу, за право на критику и свободу художественного высказывания без вмешательства властей; в конце концов, она ведь и сама сражалась с «Фоксом» именно за это. В воздухе висели грозовые политические тучи. Миллер временно перестал дружить с Казаном, который в тот момент сотрудничал с властями и выспрашивал фамилии лиц, принадлежавших когда-то к модным группам с левым уклоном, а также интересовавшихся русской проблематикой и особенно историческими и культурными корнями российской Октябрьской революции; Миллеру не хотелось пойти по следам Казана. Мэрилин, хотя и проявляла полнейшее отсутствие заинтересованности плетением каких-либо интриг, сочувствовала Артуру из-за ситуации, в которой он оказался, хотя и избегала однозначно высказываться по поводу того, на чьей же все-таки она стороне — Казана или Миллера. Любопытно, как бы посмотрел на все это дело Страсберг, этот мастер концепции актерской игры, основывающейся на русском театре?

Мэрилин по-прежнему глубоко восхищалась Казаном и поддерживала этого режиссера. 9 марта на премьерном показе его новой картины «К востоку от Эдема»16, доход от которого предназначался Актерской студии, они вместе с Марлоном Брандо добровольно вызвались поработать билетерами. Две недели спустя Мэрилин в обществе Гринов отправилась на премьеру спектакля «Кошка на раскаленной крыше» Теннесси Уильямса, постановщиком которого также являлся Казан. И фильм, и пьеса вызвали большие споры и возражения.

А ведь вовсе не каждое событие провоцировало дискуссии. Доход от организованного 30 марта в огромном зале «Мэдисон-сквер-гарден» премьерного представления цирка «Ринглинг бразерс» был направлен Фонду борьбы с артрическими и ревматическими заболеваниями. Среди всех прибывших звезд ни одна не бросалась в глаза больше и не была принята восемнадцатитысячной аудиторией с большим одобрением и энтузиазмом, чем Мэрилин. В соответствии со сценарием, придуманным ее импресарио Майком Тоддом (под заинтересованным надзором Милтона Грина), у нее было весьма эффектное антре17: она — в узком, в облипку, и очень сексуальном платье, украшенном перьями и блестками, — въехала на арену верхом на слоне, выкрашенном в шокирующий розовый цвет. «Для меня это имело огромное значение, поскольку ребенком я никогда не была в цирке», — оповестила Мэрилин широкую общественность через неделю.

Публичным форумом для этого высказывания стала представлявшая знаменитостей телевизионная программа «Лицом к лицу» Эдварда Р. Мэрроу, которому Мэрилин согласилась дать интервью. После нескольких недель технических приготовлений, имевших целью обеспечить возможность трансляции в прямом эфире «живой» передачи из дома Гринов в штате Коннектикут, интервью было в конце концов запланировано на 8 апреля. Однако вместе с приближением часа его начала Мэрилин все более волновалась, полагая, что в простом платье и со скромным макияжем она будет выглядеть жалкой и неухоженной в сравнении с изящной темноволосой Эми. Когда же оператор сетей CBS пытался успокоить актрису, говоря, что она выглядит ослепительно и миллионы американцев немедля в нее влюбятся, Мэрилин вообще едва не парализовало от страха. Ведь такая телепередача не имела ничего общего со съемками фильма: здесь не было репетиций и не существовало возможности делать дубли. Однако режиссер телепрограммы тихо сказал тогда Мэрилин: «Дорогая, смотрите прямо в камеру. Существуете лишь вы и камера — только вас двое». И это придало ей храбрости и сделало возможным ее восхитительно натуральное выступление.

Когда Мэрроу заговорил о целях кинокомпании ММП, Мэрилин ответила без уверток, что хотела бы, «во-первых, способствовать производству хороших фильмов... Речь не о том, что я противница мюзиклов и комедий; в принципе, они мне нравятся, но я хотела бы играть и драматические роли». Актриса поблагодарила тех, чьи усилия в большой мере позволили ей сделать карьеру, особо выделив Джона Хьюстона, Билли Уайлдера, Наташу Лайтесс и Михаила Чехова. Тогда кое-кому показалось, что Мэрилин выгладит несколько странно и недостаточно чарующе — видимо, потому, что произошла столь огромная перемена по сравнению с ее предшествующим, во многом искусственным поведением. В

частности, на вопросы она отвечала коротко и без смущения, ни разу не попытавшись стать центром внимания и никоим образом не строя из себя всесторонне талантливую кинодиву.

Милтон в 1955 году делил свое время между фотостудией, где он старался продолжать вести нормальную деятельность, и деловыми встречами с Ирвингом Стайном, Фрэнком Делани и Джо Керром, своим бухгалтером. Фирма ММП отчаянно нуждалась в деньгах на покрытие текущих затрат, скажем, на отель и содержание Мэрилин, а также в фондах для реализации дальнейших планов. На Милтоне лежала ответственность за поиски богатых спонсоров, но все его усилия оказались пустой тратой времени и сил. По этой причине стало необходимым заметить тот белый флаг, которым люди с «Фокса» сигнализировали ему свою готовность заключить соглашение о перемирии. В течение всего 1955 года Милтоном и его юристами трудолюбиво выторговывались условия нового контракта между ММП и «Фоксом».

С начала апреля, когда стало шире известно о присутствии Мэрилин в Нью-Йорке, ее начали засыпать просьбами о выступлениях. Компания Артура П. Джейкобса располагала в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе группами специалистов по связям с общественностью, и ее сотрудники были назначены консультантами Мэрилин в вопросах рекламы. Джейкобс и его коллеги на обоих побережьях: Джон Спринджер, Лоис Вебер, Руперт Аллан, Патрисия Ньюкомб — непрерывно сортировали поступавшие каждую неделю в адрес Мэрилин буквально сотнями приглашения с просьбой дать интервью, выступить на концерте, доход от которого направлялся на какую-нибудь высокую цель, поучаствовать в сборе пожертвований на благотворительную деятельность или почтить своим присутствием обед, организуемый по какому-то весьма торжественному поводу.

Поскольку Мэрилин настаивала на регулярных визитах к доктору Хохенберг и индивидуальных занятиях со Страсбергом, то получилось так, что она сильно ограничила свои встречи с журналистами и сеансы фотосъемки, которые из рекламных соображений являлись для нее необходимыми. Исключение было сделано для Евы Арнолд, чьи фотопортреты Марлен Дитрих очень тронули Мэрилин. «Подумай, как ты могла бы показать меня!» — обратилась она к Еве. Арнолд сделала очень симпатичную фотографию Мэрилин, на которой та читает «Улисса» Джеймса Джойса; сфотографировала она ее и совершенно иначе — в леопардовой шкуре, ползущей, словно первобытный хищный зверь, через болотистый, топкий луг.

Неделю спустя Арнолд привезла отпечатки Мэрилин на утверждение. Потом она рассказывала, что Мэрилин открыла ей дверь своего номера, облаченная всего лишь в прозрачный шлафрок черного цвета, хотя в тот момент она давала интервью весьма приличной, по-английски одетой даме из иностранного журнала.

Поиски собственной идентичности были до удивления неясным и туманным мероприятием, и чем более Мэрилин приближалась к цели, тем труднее было ее достигнуть. Временами, когда она отправлялась на какую-то светскую или деловую встречу, ей приходилось одеться более строго и официально, и часто Эми помогала актрисе подобрать аксессуары, подходящие к скромному костюму. Занимаясь покупками вместе с той же Эми или с Хеддой Ростен, Мэрилин надевала черные очки, шарф или шляпу и была без макияжа — однако хоть звезда и маскировалась, но чрезвычайно хотела, чтобы ее все-таки распознали. Поэтому ей приходилось соблюдать определенные границы. Как вспоминал Норман Ростен, Мэрилин арендовала лимузин, возивший ее по магазинам, и немедленно занавешивала в нем окна, дабы в момент, когда автомобиль остановится, быть уверенной в том, что пешеходы будут знать: через минутку оттуда выйдет некто важный.

Именно так вспоминает Эми Грин день, когда они совершали покупки на весьма дорогой Пятой авеню. Мэрилин, как обычно, поначалу сохраняла полнейшее инкогнито, оставаясь не распознанной ни клиентами, ни продавцами. Но по мере того как Мэрилин с подругой двигались по магазинам и пассажам, актриса постепенно — вещица за вещицей — избавлялась от элементов, использованных ею для изменения облика, пока наконец сорвала с себя парик и солнцезащитные очки, влетела в кабинку для примерки и вынырнула оттуда уже как Мэрилин Монро — к удивлению и возбуждению всех, кто присутствовал у «Сакса»18. Это избавление от камуфляжа имело красноречивый двоякий смысл: Мэрилин хотела сбросить с себя все наносное, ту маску, за которой она пряталась от мира, и хотела показать людям свое истинное лицо. Однако в принципе она тем самым обнаруживала лишь образ звезды, по отношению к которой сама питала неоднозначные чувства. Актриса боялась, что без этого образа она вообще не обладает идентичностью; стараясь сбежать от своего придуманного имиджа, она одновременно боялась его потерять. Сьюзен Страсберг, подруга актрисы, вспоминает, что Мэрилин впадала в ярость и замыкалась в себе, если какой-то таксист вдруг не узнавал ее19.

Весной этого года Стэнли Кауфман готовил к изданию альбом с фотографиями Мэрилин Монро, выполненными Сэмом Шоу во время съемок «Зуда седьмого года». «На ней были майка и брюки, между которыми светился кусочек живота. Колени были слегка побитыми. Волосы выглядели непричесанными». Однако когда Кауфман показал Мэрилин снимок, на котором она выглядела очень измученной долгим рабочим днем на съемочной площадке и который он хотел поместить в упомянутый альбом, артистка твердо воспротивилась этому. «Когда люди смотрят на меня, они хотят видеть звезду».

Примерно в то же самое время Мэрилин начала выражаться о себе в третьем лице. Сьюзен Страсберг вспоминает, как во время прогулки они заметили группу поклонников актрисы, дожидавшихся ее возвращения в отель. «Хочешь увидеть, как я становлюсь ею?» — спросила она у подруги. Сбитая на момент с толку, Сьюзен внезапно увидела нечто фантастическое:

У меня было такое впечатление, словно она как-то внутренне перестроилась, вроде бы что-то в ней «сработало», и вдруг — вот вам, получайте — это уже не та обычная девушка, с которой я только что прохаживалась, но «Мэрилин Монро», ослепительная дива, готовая показаться своим поклонникам. Головы тут же начали поворачиваться. Люди стали толпиться вокруг нас. А Мэрилин улыбается, будто маленький ребенок.

Точно так же и Сэм Шоу никогда не забыл, как Мэрилин многократно высказывалась о собственной персоне в третьем лице. Глядя на себя в сцене из «Зуда» или рассматривая свою фотографию, она не раз бросала замечания типа: «Не должна она была этого делать... Мэрилин бы сказала, что... В этой сцене она была хороша». Трумэн Капоте20 описал, как он однажды застал Мэрилин сидящей перед слабо освещенным зеркалом. На вопрос, что она делает, актриса ответила: «Смотрю на нее». Эли Уоллах, прогуливаясь однажды с Мэрилин вечером по Бродвею, видел, как она — без всякого макияжа или хотя бы экстравагантного костюма — задерживала уличное движение, чтобы обратить на ceбя внимание. «Ей захотелось на минутку побыть Мэрилин Монро», — произнесла она, и в этом состоял ее магнетизм. Все это выглядело так, словно сквозь мозг молодой женщины внезапно пронеслась какая-то картина — мечта о некой блестящей личности, о далекой и полузабытой особе по имени Мэрилин Монро, — и эта греза словно бы на мгновение сбылась. Однако актриса знала, что Мэрилин Монро — это только ее часть; посему она могла общаться со звездой, но редко отождествляла, идентифицировала себя с нею. Она сама соучаствовала в создании данного образа и охотно демонстрировала это — а агенты, продюсеры, режиссеры и зрители именно того и желали. Всяческие неприятности и опасности, эмоциональное беспокойство, тревожность, распад связей и дружеских отношений — все это случалось лишь тогда, когда она пыталась управлять своей жизнью, опираясь исключительно на манящие атрибуты славы, предусмотренные для Мэрилин Монро, и никак не согласуясь со своим более глубоким, интимным «я». В рамках психотерапии ей рекомендовали записывать всякие случайные мысли или вести дневник, однако, как сама актриса признавалась своим друзьям, она никогда этого не делала. Дважды Мэрилин покупала блокноты из мраморной бумаги, но они так и остались чистыми, поскольку чувство долга было ей чуждо и, кроме всего, звезда стыдилась своего вопиющего, как она полагала, правописания и синтаксиса. Временами, правда, она все-таки делала заметки на обрывках бумаги. Записи Мэрилин, основывающиеся на соображениях, вынесенных ею из встреч с ее психоаналитиком и ее преподавателем драматического искусства, показывают, сколь важной она считала работу над своим внутренним миром:

• «Проблема отчаяния в моей работе и моей жизни — мне безусловно, следует с этим бороться, приобретая прочные профессиональные навыки и ставя их выше отчаяния».

• «Исполнение какой-либо сцены напоминает откупоривание бутылки. Если ее не удается открыть одним способом, нужно попробовать другой — а может, вообще оставить ее в покое и приняться за другую бутылку? Ли не был бы этим доволен...»

• «Как или почему я умею играть — не уверена, умею ли я вообще, — вот вещь, которую я должна понять. Мучения, не говоря уже о повседневных событиях, которые нам приносит жизнь, и боль, которую никому нельзя растолковать».

• «Как спать? Каким образом эта девушка засыпает? О чем она думает?»

• «Чего я боюсь? Прячусь из страха перед наказанием? Либидо? Спросить у доктора Х.».

• «Как говорить на сцене, чтобы это звучало естественно? Нельзя позволять актрисе огорчаться, пусть огорчается героиня».

• «Научиться примирять и сочетать противоречивые импульсы».

Чаще Мэрилин переносила свои чувства в верлибр21 — настоящие стихи были бы здесь, пожалуй, не совсем подходящим словом — в поэтические образы того, что она ощущала и чего боялась в возрасте двадцати девяти лет.

Ночь над Нилом — она успокоит
темнота — освежает — Ночь лишена
глаз, нет никого — тишина —
Есть только Ночь.

Жизнь —
Я иду в твои обе стороны,
Как-то длюсь и пребываю,
А чаще всего опадаю,
Крепкая, как паутина на ветру,
Существуя больше в морозе на стеклах,
чем эти искрящиеся лучи,
которые видела я на картине.

К ПЛАКУЧЕЙ ИВЕ

Я встала под твоими ветвями,
А ты распустилась, и в конце
Прильнула ко мне.
А когда ветр налетел на землю
и песок — Ты прильнула ко мне.
Я ведь слабее, чем паутина,
куда прозрачней,
но ты вцепилась в меня
и крепко держала на ветре порывистом
жизни — в которой порою
я в обе иду стороны
и падаю чаще всего,
когда меня тянешь в две стороны.

Однако, в противоположность многим поэтам божьей милостью, Мэрилин никогда не относилась к своим балладам слишком серьезно, что хорошо видно на примере одной из них, характеризующейся беззаботным юмором и натуральной серьезностью и вполне достойной, если не принимать во внимание ошибок и описок оригинала, Э.Э. Каммингса22 или Уильяма Карлоса Уильямса23.

Я просто порой за столом посижу
И жизнь свою в рифмы чуть-чуть уложу.
На этом никто не нажил капитал,
Но мне не впервой, мой удел вот таков.
Да пойми же ты, черт бы тебя побрал,
Что люди просто не любят стихов.
Я ведь хочу лишь суметь прокричать
то, что в голову мне стучит:
вкусы тех блюд, что нельзя забывать,
и к самым тайным желаньям ключи.
Вертятся мысли и мозг мне сверлят
тихою и неустанной струей.
Пока не ушла я — пусть замутят
листа белизну строки чернотой.

С первого дня их совместной со Страсбергом работы на частных занятиях, которые начались весной 1955 года и проходили у него на квартире (она находилась в доме 225 по Западной восемьдесят шестой улице), Ли, выступая в роли отца и учителя Мэрилин, применял по отношению к ней своего рода тотальное психическое менторство, что вскоре вызвало возмущение со стороны и Милтона Грина, и Артура Миллера. Ли полностью согласился с Мэрилин в ее ненависти к киноиндустрии и даже разжигал в ней это чувство, особенно к студии «Фокс», поскольку был убежден, что недобросовестное использование хороших актеров и писателей стало типичным обычаем данного заведения. Эта неприязнь вытекала из его собственного опыта, поскольку в 1954 году указанная киностудия не предоставила ему шанса поставить в качестве режиссера фильм «Где-то в ночи», к которому он вместе с Джозефом Л. Манкиевичем написал сценарий. Студия лишила упрямого и воинственного Ли контракта, и он возвратился на Восточное побережье, где, по словам Сьюзен, четверке Страсбергов (Ли, Пауле, самой Сьюзен и ее младшему брату Джону) жилось очень тяжело. «Мой отец был страшно разочарован и вел бои с плохими людьми, но он умел и вдохновлять других», — а это склонило его бывшего партнера Черила Кроуфорда присылать к Страсбергу актеров, хотевших чему-то научиться. Потом Казан попросил его унаследовать от Роберта Льюиса руководство Актерской студией. Поскольку вначале Мэрилин боялась говорить и принимать участие в открытых занятиях, ее пригласили в дом Страсбергов: место, заряженное эмоциями, поскольку Паула принесла собственную карьеру, свои желания и жизнь всей семьи в жертву — на алтарь доминации Ли.

Семнадцатилетней в тот момент Сьюзен Страсберг (которая уже успела сыграть серьезные роли в двух фильмах: «Паутина» и «Пикник») вскоре предстояло достичь большого успеха на Бродвее в качестве Анны Франк24. Сьюзен немедленно прониклась добрыми чувствами к напуганной и впечатлительной Мэрилин — «невзирая на маску кинозвезды, которую она в любой момент надевала на себя и снимала. Она не раз говорила нам: "Голливуд никогда мне не простит — вовсе не то, что я уехала оттуда, и не то, что борюсь с системой, в которой он функционирует, а не простит победу, которую я одержу — а я именно это и намереваюсь сделать"». Поскольку Мэрилин вскоре стала новым членом семьи Страсбергов — она ела вместе с ними за кухонным столом и часто оставалась на ночь, — то Сьюзен имела возможность оценить ее внутреннюю силу. Хотя студийное руководство недооценивало Мэрилин, сама-то она знала, как использовать свое прошлое, соединив его одновременно и с красотой, и с необходимой сладостной кротостью характера, чтобы в итоге принять ту позу детской наивности, которой не мог воспротивиться почти никто.

Но Ли и Паула посвящали Мэрилин огромное количество времени и внимания, и в результате Сьюзен «была убеждена, что на ее долю уже не хватало любви и энергии, и чувствовала свою вину за такие мысли, поскольку хорошо видела, насколько одинока Мэрилин. У той на самом деле не было никого, кому она могла бы довериться, — никого на свете». Ли стал для Мэрилин отцом, а Паула — матерью, нянькой, учительницей и даже распорядителем таблеток. Однажды ночью Мэрилин так сильно хотела уснуть после приема гостей, которые собрались у Страсбергов, что объединила снотворное с шампанским, выпив к тому же одним бокалом больше, чем следовало. Одурманенная и неспособная держаться на ногах, она приползла к спальне Ли и Паулы и скреблась в их дверь на глазах окаменевшей от страха Сьюзен.

«Ты никогда не нервничаешь? У тебя не бывает приступов страха?» — спрашивала актриса у друзей в моменты отрезвления. Когда ей говорили, что всё это — нормальные состояния, которые особенно часто доводится испытывать актерам, Мэрилин тихо отвечала собеседнику: «Но ты не находишься в моем положении. Когда играешь в фильме, нужно с самого утра хорошо выглядеть, а значит, надо выспаться. Поэтому я и принимаю таблетки».

Эта привычка — в противоположность тому, что обычно приписывают Мэрилин, — не имела ничего общего с попыткой самоуничтожения: актриса наверняка не была психопатической личностью. Следует подчеркнуть: она делала лишь то, что в пятидесятые годы совершали очень многие люди и уж особенно артисты. Злоупотребление лекарствами стало привычкой не только впечатлительных драматургов типа Теннесси Уильямса и Уильяма Инджа, равно как дающих себе поблажку актрис и актеров вроде Таллалы Бэнкхед или Монтгомери Клифта; оно стало широко распространенной и повсеместно одобряемой частью жизни многих людей. «Наш домашний врач прописал мне снотворное, когда мне исполнилось семнадцать лет, — вспоминала Сьюзен. —

Люди постоянно запивали лекарства шампанским, чтобы усилить их действие. А Мэрилин донимал страх, робость и пронзительная боль, сопровождавшая у нее каждые месячные. Она очень, очень страдала».

Употребление снотворных пилюль и успокоительных препаратов (Мэрилин никогда не принимала амфетамин или марихуану и не делала себе инъекций наркотиков) началось у нее совершенно невинно — с ограниченных количеств бесплатных пробных доз, которые актриса получала от Сиднея Сколски. В 1955 году повторяющееся время от времени неосторожное сочетание лекарств с алкоголем нарушало ход ее занятий и приводило к тому, что на следующий день она была болезненно впечатлительной, мрачной и погружалась в умственную летаргию.

Хотя чета Страсбергов приняла актрису к себе, им было далеко до семьи, которая была бы идеальной для Мэрилин. У Ли имелась предрасположенность к гневу, а у Паулы — склонность к истерическим припадкам и угрозам самоубийства. По иронии судьбы, эти талантливые и властные родители в финансовом отношении были — на протяжении нескольких лет — зависимы от таланта, успехов и доходов своей дочери. «В нашем доме, — рассказывала Сьюзен, — все вращалось вокруг отца: его настроений, нужд, ожиданий и неврозов. Он учил людей, как они должны играть, но это было ничто по сравнению с театром в нашем доме... Вся наша семья состояла из чужих друг другу людей». Ее брат Джонни был убежден, что «трудно поддерживать какую-нибудь связь с Ли, если ты не книга, не пластинка, не кот или не Мэрилин».

Ли — неумышленно халатный отец — не жалел для Мэрилин того внимания, которого не уделил собственным детям: не единожды он, когда Сьюзен хотела рассказать ему о своих личных делах, отвечал: «Меня это не интересует, разве что речь пойдет о вопросах, связанных с твоей работой». С Мэрилин же он беседовал о ее личных проблемах всегда, когда актрисе того хотелось, а если она была расстроена, чувствовала себя несчастной или неуверенной, то всегда мягко утешал ее. Ли делал всё это, поскольку верил в самородный и неиспользованный талант Мэрилин (а не потому, что был влюблен в нее; впрочем, такое нельзя исключить, но на то нет никаких явных доказательств). Прочные узы, образовавшиеся между ними, проистекали из взаимной потребности добиться признания у «главной струи» кинопроизводства, из которой они оба сознательно самоустранились.

Их связывала также околдованность русской культурой, с которой Мэрилин познакомилась раньше благодаря Карновски, Хайду, Лайтесс и Чехову. Страсберговский метод, а также упражнения, во время которых использовалось русское искусство и русская поэзия, представляли собой для Мэрилин часть логически связанного единого целого; сюда же она же она относила и свою связь с Артуром Миллером, левые симпатии которого сходились с взглядами Страсбергов. Интерес Мэрилин к людям, вышвырнутым за рамки общества и лишенным гражданских прав, привел к тому, что она полюбила героев последних пьес Миллера и даже отождествляла себя с ними. Ли и Артур были для Мэрилин словно взаимно дополняющими друг друга половинками отца и любовника, наставника и предводителя. «Когда у меня возникают проблемы, мне нравится поговорить с Ли». Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, ощущала, что ее одобряют, а также впервые с удовольствием принимают в кругу людей, которых она уважала. Из чувства благодарности Мэрилин осыпала семейство Страсбергов подарками — ужасно огорчая этим Милтона, поскольку жалованье, выплачиваемое им актрисе, та тратила без малейшего стеснения.

Когда летом Мэрилин стала приходить в студию на групповые занятия, то вначале боялась открыть рот. Однажды молодая девушка и кандидат в актрисы Глория Стайн спросила, способна ли Мэрилин вообразить себя играющей перед такой впечатляющей и пропитанной взаимным доверием группой. «О нет, — услыхала она в ответ. — Я слишком восхищаюсь всеми этими людьми. Сама я пока еще недостаточно хороша. Ли Страсберг — это гений. А я собираюсь действовать строго в соответствии с его указаниями».

Эти указания зачастую требовали отдельных репетиций с коллегами по группе. Звоня как-то к молодому человеку, с которым она должна была вместе пройти одну сцену, актриса представилась:

— Привет, это я, Мэрилин.

Тот ради шутки спросил:

— Какая Мэрилин?

— Ну, знаешь, — ответила она вполне серьезно, — Мэрилин из студии.

Видимо, именно скромность этой наиболее прославленной во всей группе женщины стала причиной того, что знаменитые театральные актрисы масштаба Ким Стэнли25 — которая в том году с огромным успехом выступила в главной роли в пьесе Уильяма Инджа «Автобусная остановка», — не колеблясь, подтверждали, что «всякий добросердечный человек любил Мэрилин. А она любила нас всех. Было в ней нечто такое, прямо-таки заставлявшее любить ее. Поначалу она ничего не делала; долгое время только сидела и смотрела». Франко Корсаро, в то время один из коллег по студии, а позднее — ее художественный руководитель26, утверждал, что Мэрилин «всерьез относилась к попыткам превратиться в драматическую актрису. Она постоянно опаздывала, но всяческие критические замечания слушала уставившись с максимумом внимания на говорящего и пользовалась даваемыми ей советами».

Голос Мэрилин раздавался лишь тогда, когда ей было что сказать. Однажды молодой драматург Майкл Газзо высказался, что сцена, написанная Джорджем Тэборирго27, не была до конца ясной. Мэрилин энергично подалась вперед, потом для пробы подняла голову, а когда Ли подал ей знак, тихо заметила, что, по ее мнению, именно это и требовалось в данной сцене: ситуация в том фрагменте пьесы была для героя неясной, а вот замешательство слушателей вызывалось тем, что было спрятано «между строк» и что Ли хотел извлечь на поверхность в ходе репетиции. Страсберг признал ее правоту. В другой раз симпатичный журналист, проводивший с ней интервью, спросил про любимых писателей актрисы. Мэрилин ответила, что сейчас читает «Процесс» Кафки, и поделилась метким наблюдением: «Я знаю, ходят разговоры, что это такая еврейская вещь про чувство вины — по крайней мере, мистер Артур Миллер так считает, — но, на мой взгляд, речь идет о чем-то неизмеримо большем. На самом деле в этой книге говорится про мужчин и женщин — в каком-то смысле про наше падение или нечто подобное. Пожалуй, про то, как понимать первородный грех». Это были речи отнюдь не дилетантки, а человека, говорящего о том, что любит, и старающегося критически подходить к прочитанному, а также заглядывать в комментарии, приводимые в конце тома.

В середине мая Мэрилин регулярно приходила в студию и в качестве наблюдателя тихонечко усаживалась в конце зала. Одновременно над зданием кинотеатра «Луи-стейт» на углу Сорок пятой улицы и Бродвея красовалась ее фотография высотой с пятиэтажный дом. «Вот всё, чем они интересуются», — мрачно сказала артистка Эли Уоллаху, когда они проходили мимо этого места, где вскоре должна была пройти премьера ее нового фильма.

Когда 1 июня Мэрилин явилась на премьеру «Зуда седьмого года», то каждым сантиметром своего тела была звездой, в том числе и тогда, когда принимала бурные выражения признательности от публики, среди которой присутствовали такие знаменитые киноактеры, как Грейс Келли, Генри Фонда28, Ричард Роджерс, Маргарет Трумэн, Эдди Фишер и Джуди Холидэй29. На протяжении последующих нескольких недель по всей стране проходили премьерные показы этой картины, и Мэрилин снова стала самой популярной, наиболее часто фотографируемой и описываемой личностью в Америке — даже президент Эйзенхауэр не мог бы с ней сравниться. Кроме того, «Фокс» сколотил на ней состояние: «Зуд седьмого года» был (пользуясь языком журнала «Всякая всячина») наиболее охотно посещаемым фильмом этого лета, билеты на который шли нарасхват, словно горячие сдобные булочки, а выручка перевалила за четыре с половиной миллиона долларов. Билли Уайлдер, будучи в одном лице продюсером и режиссером, получил из этой квоты полмиллиона долларов плюс долевое участие в доходах; агент Мэрилин и сопродюсер Чарлз Фелдмен заработал триста восемнадцать тысяч и точно такое же дополнительное финансовое обеспечение. Мэрилин же, продолжая ожидать свою стотысячную премию (которую ей в конечном итоге все-таки выплатили), до сих пор получила только вознаграждение в соответствии с ее тарифной ставкой, установленной контрактом. Таким образом, Грин и компания еще более ретиво обговаривали и выторговывали с «Фоксом» новый контракт — не только потому, что не могли дальше обходиться без него, не могли купить издательские права или основать производственную компанию, но и оттого, что знали: у студии «Фокс» имелась сильная мотивация к тому, чтобы сохранить за собой свое наилучшее достояние и не давать повода для возбуждения судебного процесса30.

Во время премьеры, которая по стечению обстоятельств пришлась ровно на тот день, когда Мэрилин исполнилось двадцать девять лет, ее сопровождал Джо Ди Маджио, и именно он выполнял функции хозяина на приеме, организованном в ее честь у Тутса Шора после показа. «Мы с Джо просто добрые друзья, — заявила актриса прессе, — и новый брак не планируется. Это всё, что я могу вам сообщить». В тот период она проводила вдвое больше времени с Артуром Миллером: совершала с ним длительные прогулки по Манхэттену, ужинала в доме Ростенов и — более интимно — в ресторане отеля «Уолдорф-тауэр». И как раз в номер актрисы в этом отеле отправился Джо, чтобы потолковать с ней по поводу Артура. «Мэрилин боялась Джо, — отмечал публицист Лоис Вебер, —

боялась чисто физически. Бросалось в глаза, что в своих убеждениях тот несгибаем. Несомненно, он должен был питать к Мэрилин весьма неоднозначные чувства... Временами она отчетливо давала понять, что он сильно оскорблял, а быть может, и поколачивал ее в приливе бешеной ревности».

У Руперта Аллана сложилось аналогичное впечатление: «Мэрилин сказала мне, что после развода Джо стал ее большим другом, но, когда они состояли в браке, тот бил и унижал ее, убежденный, что жена ему изменяет». Надо сказать, вместе с возобновлением союза Мэрилин с Джо беспокойство Милтона Грина выросло больше, чем когда-либо раньше: он боялся, что непостоянство чувств актрисы может затруднить его фундаментально важный план заключения нового, выгодного контракта с «Фоксом».

В начале лета одна исключительно толстокожая журналистка из нью-йоркской прессы отметила, что место Милтона как наставника Мэрилин занял Ли Страсберг. Это стало причиной неслыханно напряженной атмосферы на последующих заседаниях ММП, и где-то около 1 июля Милтон попросил Мэрилин поехать вместе с ним и Эми на туристическую экскурсию в Италию. («Как же мы будем встречаться с Мэрилин, раз Милтон уехал?» — жалобно спросил Фрэнк Делани в телефонном разговоре с Ирвингом Стайном.) Мэрилин не дала себя уговорить и не согласилась выехать из Нью-Йорка, приведя в качестве причины необходимость как участвовать в актерских занятиях, так и регулярно смотреть на Бродвее пьесы. Кроме того, она приняла приглашение Страсберга проводить с его семьей уик-энды в снятом ими на сезон летнем домике в парке Файр-Айленд, на напоминающем косу острове недалеко от Манхэттена.

К этому времени Мэрилин уже успела стать независимой от Ли и Паулы. Порой — иногда это случалось даже два или три раза в неделю — она, будучи не в состоянии заснуть, являлась, вся растрепанная, в середине ночи в их квартиру, жалуясь, что снотворное, к которому ее организм уже сумел приспособиться, совершенно перестало действовать. Тем летом кошмарные сновидения, одиночество, а также поставленная перед ней ужасная задача говорить на сеансах психотерапии о своем детстве, о родителях, которых у нее не было, о браке, заключенном в ранней юности, об антипатии к Грейс Годдард, о периоде, когда она занималась проституцией, об озлобленности по отношению к студии «Фокс» и тому подобном — все это неблагоприятно отразилось на се впечатлительной душе и скорее ослабило, нежели укрепило веру в себя.

Кроме того, Мэрилин всё более подозрительным взглядом смотрела на Гринов — на свое профессиональное взаимодействие с Милтоном и на личные отношения с Эми. В процессе принятия деловых решений она чувствовала себя на вторых ролях и видела, что ее мнением пренебрегают, в личном плане — устала от одиночества. Милтон и его партнеры никак не могли довести до конца контракт с «Фоксом», и Мэрилин стала задумываться, не совершила ли она ошибку, уехав из Голливуда. Все свои горести она изливала у Страсбергов. Актриса приходила к ним после полуночи, пила шампанское, когда Паула подавала чай, потом искала в их шкафчиках пилюли и так далее, пока наконец в пятом или шестом часу утра не впадала в сон.

1955 год, для Мэрилин явившийся по многим соображениям годом ценных открытий и полезной учебы, оказался для нее также периодом, когда она глотала слишком много таблеток и пила излишне много шампанского. Эми вспоминает этот год как время, в течение которого Мэрилин постоянно то садилась на диету, то отказывалась от ее соблюдения, а также то принимала лекарства, то бросала их. «Однажды она дала мне коробок со снотворным и попросила, чтобы я держала его у себя; если же она станет выпрашивать его содержимое, мне надлежало устроить ей скандал. Я сказала, что она пришла именно к тому человеку, какой ей требуется. Но вскоре после этого Мэрилин стала заискивать и умолять, а Милтон настаивать, чтобы я отдала ей порошки».

С приобретением таких лекарств в те времена никаких проблем не было, и врачи постоянно снабжали ими и Мэрилин, и Милтона. «Милтауном [популярным успокоительным, или транквилизирующим, средством] угощали как карамельками», — вспоминала Эми. Казалось, что каждый может принимать таблетки до бесконечности — и вскоре они погубили Милтона точно так же, как и Мэрилин. Фармацевтические фирмы предоставляли врачам бесплатные пробные партии лекарств, и некоторые из докторов давали своим пациентам слишком много дармовых патентованных средств, превращая их тем самым в частых посетителей, а затем и завсегдатаев своих медицинских кабинетов. «Это была страшная пора, — добавила Эми. — Брат Милтона — врач, и у нас всегда имелась масса лекарств, всё, что душа пожелает: для возбуждения, для успокоения, — нам были доступны буквально любые препараты».

По этим причинам время, которое Мэрилин проводила с доктором Хохенберг, можно, пожалуй, считать потраченным впустую. Чем более обеспокоенной и встревоженной становилась Мэрилин, тем более она чувствовала себя отгороженной от Милтона и обиженной на него, а также на их общего психотерапевта; это зафиксировали в своих записях, которые велись на протяжении всего года, и Ирвинг Стайн, и Фрэнк Делани, причем независимо друг от друга. Как же Милтон мог все-таки функционировать, раз она не могла? Как он мог принимать — наравне с ней — таблетки и все-таки выполнять свою работу? Копаясь в собственном нутре, наверняка необходимо пройти через мрачный и болезненный период, через классическую тьму разума и души, но Мэрилин не обнаружила никакого устойчивого и ясного света в событиях этого года, который поначалу обещал быть необычайно удачным.

Однажды летом, во время уик-энда, который Мэрилин проводила в расположенном прямо на песчаном пляже дачном домике Страсбергов, актриса стояла в свете луны обнаженной, а Сьюзен заворожено наблюдала за ней, восхищаясь пружинистостью, эластичностью и лучезарной белизной ее кожи.

— Мне бы хотелось быть такой, как ты, — произнесла Сьюзен.

— О нет, Сьюзи, — ответила Мэрилин. — Это я бы хотела быть такой, как ты! Тебе предстоит сыграть большую роль на Бродвее, роль Анны Франк, и люди тебя уважают. Нет, нет, со мной не случилось ни того, ни другого.

Летом того же года Мэрилин удивила городок Бемент в штате Иллинойс, приняв приглашение поучаствовать в празднествах по случаю столетия его основания. Ее попросили разрезать ленточку перед входом на художественную выставку и произнести речь о своем любимом президенте Линкольне, чей бюст планировалось открыть. За компанию, а также для того, чтобы запечатлеть путешествие, она пригласила фотографа Еву Арнолд, которая вспоминала, что Мэрилин «обладала огромным, даром показываться на публике и делать себе рекламу» и потому не собиралась пропустить этого на вид не особо важного события из жизни американской глубинки. «Придется дать массам искусство!» — сказала она со смехом.

Вся экспедиция уложилась в один день. Жители Бемента проявили по отношению к великой звезде безграничное обожание, нащелкав массу ее любительских снимков и выпрашивая автографы; все это доставляло Мэрилин невероятное блаженство. По мнению Арнолд, Мэрилин всегда инстинктивно чувствовала, где стоит тренога с фотоаппаратом, и играла для него, наслаждалась им, доказывая факт своего существования посредством бессловесных изображений, а не мелькающих кинокадров. В присутствии фотокамеры происходила мгновенная и автоматическая трансформация: Мэрилин рефлекторно выдвигала грудь вперед, втягивала живот, вертела бедрами, а лицо у нее начинало сиять улыбкой. Как заметила Сьюзен, кожа у Мэрилин действительно была светящейся, а великолепная утренняя дымка создавала своего рода ореол, световой нимб над ее головой. Фотографии, казалось, канонизируют актрису, показывая существо почти неземное и вместе с тем чувственное.

Мэрилин обладала достаточно большим опытом, чтобы знать, насколько ей необходимы высококвалифицированные фотографы типа Грина или Арнолд, которые воздавали ей дань с помощью изображений, не только поддерживающих мифы и иллюзии, но и подталкивающих людей отправиться в кино. «Она была довольна, если людям понравился ее последний фильм, — вспоминал Джон Спринджер из офиса Джейкобса, — но когда все говорили про ее последний снимок на обложке или на постере, ее охватывала самая настоящая радость». Потому-то Мэрилин и вела себя так в Бементе — улыбалась, махала ладошкой, заговаривала со старушками, брала на руки малюток, — все время памятуя о присутствии возлюбленного ею фотоаппарата, а также людей, которые отныне станут боготворить ее до конца дней своих.

Снова окунувшись в сутолоку нью-йоркских будней и в уикэнды, проводимые со Страсбергами или Гринами, Мэрилин увидела еще одну пьесу Артура Миллера, поскольку как раз готовился премьерный спектакль «Вида с моста». Актриса посетила первое представление, которое прошло в театре «Коронет» 29 октября; тогда же она впервые встретилась с родителями драматурга. Вскоре после этого Мэрилин сидела на кухне бруклинского дома Исидора и Аугусты Миллеров — ненакрашенная и одетая в обычную серую юбочку и черную блузку с высоким воротником. «Я собираюсь жениться на этой девушке», — сообщил Миллер своим родителям. Никто не думал, что он сам относится к своим словам всерьез, поскольку тогда еще не говорилось вслух про развод с Мэри Грейс.

Мэрилин навестила также Нормана и Хедду Ростенов. Когда она гостила как-то в их домишке близ пляжа, толпа купающихся и загорающих окружила ее и напирала настолько сильно, что актриса едва не утонула, но обратила все происшествие в шутку, будучи, как всегда, благодарной за проявленный к ней интерес. Шампанское и икра, которые она ценила главным образом потому, что эти деликатесы никогда не были пищей заброшенных и осиротевших детей, стали в тот год ее излюбленными лакомствами. И поэзия, хотя бы и непонятная, немедля захватывала и увлекала ее — даже прежде, чем кто-либо начинал растолковывать стихи или она сама прочитывала сопроводительный текст. Ростен запомнил Мэрилин с большим чувством декламирующей отрывки из Йитса31 так, словно она говорила их от себя — аналогично тому, что она делала при исполнении ролей в кино:

Все то, что человек привычно уважает,
Лишь день один, а то минуту длится:
Любовь, свершившись, вянет на странице,
А кисть — художника мечту уничтожает.

Когда она закончила, добавил хозяин дома, в комнате воцарилась полная почтения тишина, которую никто не осмеливался прервать. То был знак молчаливого постижения и признательности, адресованный не только мудрости английского поэта, но и меткости выбора стихотворения, выбора, сделанного той, которая только что так проникновенно его прочитала.

Осенью того года в Актерской студии игрались сцены из пьес Антона Павловича Чехова и Ли дал Мэрилин прослушать несколько долгоиграющих пластинок Чайковского, Скрябина и Прокофьева — все это лишь еще больше углубило ее приверженность русской культуре. Артур Миллер и удовлетворял, и будил в ней эту заинтересованность, и поэтому, когда Мэрилин узнала, что в Калифорнии умер ее любимый Михаил Чехов, она попросила Артура прочесть вместе с нею вслух несколько фрагментов из «Братьев Карамазовых», желая этим актом почтить память великого актера. Именно он, Чехов, первым надоумил ее сыграть роль Грушеньки, и Миллер в тот вечер пообещал Мэрилин написать для нее сценарий на основании этого романа.

Еще раз подчиняясь своей особой склонности к чужой культуре, Мэрилин пошла 11 октября в «Карнеги-холл» на концерт российского пианиста Эмиля Гилельса. Когда его представляли актрисе, маэстро сказал: «Вы должны когда-нибудь посетить Россию. Там все хотели бы вас увидеть».

«С большим удовольствием, — ответила Мэрилин, — и в один прекрасный день я приеду. Как раз сейчас я читаю Достоевского».

Именно той осенью Мэрилин в принципе уже приняла подобное решение. В ходе ее посещения Бемента мистер Карлтон Смит из Национального фонда поддержки культуры спросил у звезды, не хотелось ли бы ей поехать в Москву во главе группы американских актеров в рамках проведения дискуссии на тему западной и российской культуры. Мэрилин не понадобилось много времени для размышления, и она немедленно предприняла соответствующие шаги с целью получения советской визы. Однако типичные бюрократические проволочки сделали ее выезд невозможным — и, по правде говоря, это было хорошо, поскольку как раз в данное время она не могла покинуть ММП и тем самым, возможно, отказаться от все более реальных видов на быстрое заключение контракта с «Фоксом» и на возвращение к работе в кино.

Мэрилин была известна в качестве партнерши Артура Миллера — человека, каждое заявление которого анализировало Федеральное бюро расследований. Начиная с 1955 года там была заведена изрядная папка и на Мэрилин Монро — всевозможные формуляры и документы, о существовании которых она даже не подозревала. Это был настоящий перевод бумаги.

Как показали рассекреченные позднее документы, в 1955 году ФБР, равно как ЦРУ и администрация генерального прокурора США, прямо-таки с маниакальной бдительностью подходили к передвижениям лиц, которые считались опасными с точки зрения национальных интересов из-за симпатий, проявлявшихся ими в прошлом к коммунизму — что порой было равнозначно «доказанной» симпатии к русской культуре. Из картотеки Мэрилин вытекает, что ФБР детально отслеживало ее отъезд из Голливуда, пребывание у Гринов в Коннектикуте, дружбу с Артуром Миллером, обучение в Актерской студии; зафиксировали и ее просьбу о выражении согласия на поездку в СССР. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер потребовал, чтобы тщательно контролировалась каждая попытка выезда Мэрилин за пределы страны — с Миллером или без него, — равно как и все ее поездки по личным делам. Страна просто кишмя кишела русскими шпионами, скрывающимися под маской кинозвезд32.

Одновременно связь Мэрилин с Артуром положила конец всяким сплетням о примирении с Джо. «Надеюсь, наш брак будет окончательно расторгнут в пределах месяца», — угрюмо сказала она журналистам, когда летом приехала в Париж. Постановление о разводе бесповоротно вступило в силу 31 октября 1955 года. «Мне не следовало никогда выходить за него замуж, — поделилась Мэрилин с Эми Грин. — Я не могла стать итальянской домохозяйкой, каковую он хотел из меня сделать. А женой его я стала потому, что мне было жаль этого человека, он казался таким одиноким и несмелым». Мэрилин «было жаль» и Артура, и эти ее чувства — хотя в большой мере они порождались Желанием актрисы быть нужной, а не только желанной — представляют собой важный фактор, помогающий понять, почему же она заключала браки, которые ничуть не отвечали ее таланту и темпераменту.

Осенью истек срок найма номера в отеле «Уолдорф-тауэр», и на следующие полгода компания ММП сняла для Мэрилин квартиру на площади Саттон-плэйс, 2. Отсюда она, как обычно, ходила на занятия в студию и на сеансы психотерапии; однако помимо этого Мэрилин начала чаще бывать в театрах. Например, в сезоне 1955 и в начале 1956 года она увидела Пола Муни в пьесе Джерома Лоренса и Роберта Э. Ли «Кто сеет ветер», Сьюзен Страсберг — в «Дневнике Анны Франк», а также Эдварда Дж. Робинсона и Джину Роулендс — в «Середине ночи» Пэдди Чаевски (недолго и бесплодно говорилось о том, что Мэрилин должна сыграть в киноверсии этой пьесы). В обществе Марлона Брандо — с которым ее часто видели в театрах, ресторанах, а также поздно возвращающейся домой — она принимала участие в нескольких премьерах фильмов, в частности, в торжественном декабрьском гала-представлении по случаю выхода на экраны «Татуированной розы»33.

Во время приема, организованного после показа этой картины, Мэрилин представили актрисе, которую она недавно видела на сцене, — но познакомиться с ней она особо не рвалась. В октябре Мэрилин появилась на премьере первой после «Зуда седьмого года» комедии Джорджа Аксельрода — фарса под названием «Не избалует ли успех охотницу до бриллиантов?» (который играли даже в то время, когда его автор писал сценарий к «Автобусной остановке»). Главная женская роль здесь досталась Джейн Мэнсфилд — цветущей и пышной платиновой блондинке, имидж которой напоминал образ самой Мэрилин.

Фабула являлась забавной сатирой на американскую богиню кино Риту Мэрло, которая занималась учреждением собственной компании по производству фильмов. «Все вы сначала говорите, что хотите описать меня такой, какая я на самом деле, — обращается Рита к журналистам, — робкая и одинокая девушка. А потом вечно кончается одним и тем же. Что я не ношу белья... Что мой развод...» Пьеса эта с первой и до последней сцены была pièce-a-clef34 про Мэрилин Монро.

Когда занавес поднимается, перед зрителями предстает Рита Мэрло. Она только-только развелась с легендарным спортсменом Бронком Брэнниганом, человеком, который скор на расправу, когда дело касается реализации его прав на Риту. На сцене компанию ей составляет массажист — Мэрилин тоже регулярно привлекала к работе в этом качестве своего хорошего друга, актера и мануального терапевта Ральфа Робертса, который массировал ее. По существу вся пьеса содержит намеки на лиц и институты, которые сыграли важную роль в жизни Мэрилин: на Сиднея Сколски, на агентство «Уильям Моррис», Чарлза Фелдмена, МСА, Билли Уайлдера и Даррила Занука, — а прообразом молодого и неопытного журналиста, вступающего в альянс с Ритой, наверняка послужил свежеиспеченный продюсер Милтон Грин. Появляется в пьесе и некто Майкл Фримен, драматург — копия Артура Миллера, — который будто бы написал произведение под названием «Спрятаться тут негде» (его сюжет — сатирический пересказ «Вида с моста»),

Мэрло (фамилия явно сбита из слов «Мэрилин» и «Монро») — это полнейший ноль, глупая девица с опилками вместо мозгов, скудно одетая и дома, и на работе, но с претензиями играть совершенно не подходящие для нее роли (например, Жанны д'Арк). Рита размышляет также насчет неореалистического сценария картины, которая бы основывалась на пьесе о психиатре и проститутке — в этом месте Аксельрод опасным образом приблизился к документальному жанру.

Рита, таланты и умения которой ограничиваются сексом, каждую минуту забывает название журнала, с которым имеет дело, но ее глупость не препятствует счастливой концовке: драматург, живущий в Голливуде, и переведенный было туда журналист возвращаются в Нью-Йорк, отбрасывают все искусственное и при случае обретают свои души. Пьеса, которая с успехом выдержала четыреста сорок представлений, не показалась Мэрилин такой же забавной, как театральной публике. Несколько месяцев спустя, не вдаваясь ни в какие комментарии, она холодно сказала Аксельроду: «Видела вашу пьесу». Тот не спросил ее о впечатлениях.

В конце года в Нью-Йорке была неожиданная вьюга с сильным снегопадом, а в кабинетах Милтона Грина и его адвокатов — безумная суматоха. Во-первых, Фрэнк Делани отказался от работы на Милтона и ММП, когда почувствовал необъяснимое отсутствие доверия со стороны Мэрилин. Обязанности Делани возложил на себя Ирвинг Стайн.

Кроме того, Питер Леонарди, парикмахер, время от времени занимавшийся прической Мэрилин, лживо заявил, что Милтон обещал открыть ему собственный салон; он сделал по данному вопросу письменное заявление под присягой, а потом неумно пытался устроить внесудебное соглашение, довольствуясь взятием под залог нескольких шуб Мэрилин. Заметки, делавшиеся Ирвингом Стайном с 6 по 9 ноября, когда громкую распрю удалось предотвратить, отчетливо показывают, что все это дело — больше напоминающее фарс, нежели серьезное разбирательство, — было погашено не адвокатами, а психиатром Мэрилин, доктором Хохенберг. Стайн пишет о ней в своих заметках как о «психоаналитичке Мэрилин».

Влияние доктора Хохенберг на решения, принимаемые Мэрилин по профессиональным вопросам, похоже, росло изо дня в день, причем совершенно неестественным образом: «Милтон звонил с целью сказать, что психоаналитичка запрещает Мэрилин идти на встречу с Питером [Леонарди]... и что Мэрилин не должна уступать просьбам всех, кто хочет ее увидеть». Трудно сказать, почему Грин или кто-нибудь иной должен был получать согласие доктора Хохенберг на какие бы то ни было вещи или знакомить ее с деталями профессиональных и юридических проблем; но так или иначе очевидно одно: и для Мэрилин, и для Милтона эта медичка стала практически незаменимым человеком, и оба они были не в состоянии действовать самостоятельно, а тем более противостоять своей все более сильной зависимости от барбитуратов. Позднее высказывалось мнение, что они оба нуждались в ином лечении, нежели то, которым воспользовалась доктор Маргарет Хохенберг.

Однако, невзирая на проблемы с собственной психикой, руководители компании «Мэрилин Монро продакшнз» закончили 1955 год и начали 1956-й в хорошем настроении. После всех стычек, скандалов и проявлений ненависти между студией «Фокс» и ММП — которые, впрочем, обеспечили их юристам и агентам массу канцелярской работы с бумажками всех видов — контракт Мэрилин был готов к подписанию. Самые важные его клаузулы обеспечивали актрисе запоздалую премию за «Зуд седьмого года», а также сто тысяч долларов за ближайший кинофильм плюс еженедельных пятьсот долларов на прислугу и прочие расходы во время съемок. В течение следующих семи лет Мэрилин должна была выступить всего в четырех картинах «Фокса», причем она имела право утверждать в них сценарий, режиссера и оператора. Взамен за каждый фильм, сделанный для «Фокса», она могла сыграть в другой картине, снимаемой иной студией; Мэрилин имела также право записываться, выступать на радио и принимать участие в шести телевизионных программах в год; кроме того, она должна была пользоваться налоговой защитой, поскольку зарплату ей будет выплачивать ее собственная компания35. Киностудия «Фокс» посредством регулярных ежемесячных чеков, выставляемых на фирму ММП, станет предоставлять Мэрилин годовое содержание в размере сто тысяч долларов брутто, а Милтон будет получать семьдесят пять тысяч.

Год закончился так же, как начался, — частным скромным приемом с шампанским, поданным в доме у Гринов к столу, когда 31 декабря часы пробили полночь. Чтобы сделать новый год совершенно счастливым, они приняли решение относительно первых двух фильмов, которые произведет их компания: Мэрилин должна была выступить в картине «Фокса», построенной на основе бродвейского шлягера Уильяма Инджа «Автобусная остановка», а также сыграть вместе с Лоренсом Оливье в киноверсии пьесы Теренса Реттигена36 «Спящий принц», которая должна была сниматься в Лондоне.

«Сейчас я начинаю себя понимать, — отметила примерно в то время Мэрилин. — Можно сказать, что теперь я смелее смотрю себе в глаза. Большую часть жизни я провела убегая от самой себя, но в конечном итоге во мне смесь простоты и комплексов». Наступающий год принес с собой достаточно много драматических событий, чтобы все это проверить.

Примечания

1. Специалист по внутренним болезням, лечащий врач-терапевт.

2. Выдающиеся английские актрисы, с которыми Б. Шоу связывала творческая дружба. Для последней он написал роль Элизы Дулитл в «Пигмалионе», а их многолетняя переписка легла в основу известной пьесы Дж. Килти «Милый лжец».

3. Английская актриса, славившаяся стильностью, обаянием и искушенностью исполнения. В 20-е годы была признанной звездой музыкальных ревю и легких комедий в Лондоне и Нью-Йорке. Позднее блистала в изощренных комедиях своего друга Ноэла Коуарда, в частности и в «Падших ангелах» (1942).

4. Который многие — и, пожалуй, справедливо — считают самым сложным романом XX века: по форме, богатству лексики, количеству литературных, мифологических и прочих аллюзий и др.

5. Английский драматург, актер, продюсер и композитор, ставивший свои пьесы и игравший в них главные роли. Особо известен как летописец жизни британского высшего общества. В 1970 году возведен в рыцарское достоинство.

6. Ее английская премьера состоялась в 1925 году; обе упоминаемые актрисы — второразрядные.

7. В литературе сколь-нибудь заметного следа не оставил.

8. Американский литератор и критик, нередко расценивавшийся как один из законодателей литературных вкусов своего времени в Соединенных Штатах.

9. Псевдоним Секондо Транквилли, второстепенного итальянского литератора и члена компартии, редактора нескольких радикальных политических газет. Оставил коммунистическое движение в 1930 году.

10. Американский драматург, автор ряда бродвейских хитов, в том числе пьесы «Пикник» (1953), которая тогда же удостоилась Пулитцеровской премии в разделе «драматическое искусство», и «Автобусная остановка» (1955), позже переделанных в фильмы; в последнем снималась Мэрилин Монро.

11. Известен пьесой «Чай и симпатия» (1953), но в целом все-таки выпадает из данного ряда.

12. Американский драматург, сценарист и режиссер. Его поэтический, комично фрагментированный и часто умышленно отталкивающий стиль и язык сравнивают с Аристофаном, Эрнестом Хемингуэем, а также авангардистами и абсурдистами Сэмюэлом Беккетом и Гарольдом Пинтером.

13. Наряду с Андерсоном не столь знаменит, как другие перечисленные здесь драматурги.

14. Американский драматург, во многих пьесах использовал армейскую службу как образец той бессмыслицы, которой множество людей посвящает свою жизнь.

15. Американский драматург, известен пьесами, которые изображают жизнь черных американцев.

16. По эпическому роману Джона Стейнбека с Джеймсом Дином в главной роли.

17. Здесь — выход актера на сцену.

18. Система фешенебельных универсальных магазинов.

19. Невзирая на упорство, с которым она маскировалась, Мэрилин по-прежнему переживала глубокий кризис личности, кризис, над которым сама подшучивала. Когда Сьюзен Страсберг как-то сказала, что в одном вопросе борется сама с собой и что ей кажется, будто в ней звучит некий внутренний голос, Мэрилин заметила: «Всего-то один голос? Я лично слышу целый хор!» — Прим. автора.

20. Известный американский писатель, ценимый за техническую виртуозность и острую наблюдательность. Из его поэтичной прозы особо ценится повесть «Голоса травы» (1951).

21. «Белые», нерифмованные свободные стихи, лишенные также и ритмической основы; гораздо более распространены в западной, нежели в русской поэзии.

22. Американский поэт, в смысле формы (но не содержания) — один из наиболее радикальных экспериментаторов XX столетия. Отличительная особенность его поэзии — отказ от прописных букв; в стихах Мэрилин этого не наблюдается.

23. Американский поэт, романист и врач, писавший обыденным языком про каждодневные ситуации.

24. В 1933 году ее еврейское семейство оставило нацистскую Германию и обосновалось в Амстердаме. В июле 1942 года они вместе с еще одной семьей укрылись на чердаке, чтобы избежать ареста. В августе 1944-го их тайник был раскрыт, а они арестованы. Девушка меньше чем через год погибла в концлагере. Ее голландский дневник, описывающий с юмором и нежностью два трудных года в уединении, был найден и издан в 1947 году (в США — в 1952), став основой для пьесы Фрэнсис Гудрич и Альберта Хэкетта, а также для упоминаемого здесь кинофильма.

25. В кино не блистала, хотя снималась, например, в ленте Брайана Форбса «Сеанс в сырой полдень» (1964) с Ричардом Аттенборо, выступала рассказчицей в знаменитой картине Р. Маллигена «Убить пересмешника» (1962) и др.

26. В кино снимался довольно много и долго, но только на эпизодических ролях.

27. Он и несколько других упоминаемых выше лиц не добились в дальнейшем большой известности.

28. Один из самых известных американских киноактеров, снимался в фильмах всех жанров, лауреат многочисленных премий. Нашему зрителю известен среди иных ролями Пьера Безухова в экранизации «Войны и мира» (1956), или несговорчивого присяжного в картине «Двенадцать разгневанных мужчин» (1957).

29. Кроме Г. Келли, Г. Фонды и отчасти Э. Фишера, остальные ни в каких известных лентах не снимались.

30. Хотя Голливуд продавал Мэрилин и секс, он по-прежнему поощрял наградами изысканную утонченность: «Оскары» за 1953 и 1954 год были вручены соответственно Одри Хепбёрн и Грейс Келли. Да и позже ситуация не изменилась — коллеги не заметили необычайных результатов работы Мэрилин Монро в картинах «Автобусная остановка» и «Принц и хористка» и попросту отмахнулись от них. Мэрилин, осмелившаяся провести год за пределами Голливуда, ни разу не была даже выдвинута на получение вышеназванной премии Американской киноакадемии. — Прим. автора.

31. Ирландский поэт и драматург, нобелевский лауреат (1923), лидер ирландского ренессанса.

32. Странно, однако, что в том же, 1955 году Мэрилин не находилась под колпаком постоянного контроля со стороны Агентства национальной безопасности — возможно, потому, что это требовало формального согласия генерального прокурора. — Прим. автора.

33. По одноименной пьесе Теннесси Уильямса. Марлон Брандо в этом фильме режиссера Дэниела Манна не снимался, в нем блистали Анна Маньяни и Берт Ланкастер.

34. иносказание, зашифрованная аллегория (фр).

35. В тот период наивысший налог с акционерных обществ составлял три процента, а для частных лиц — восемьдесят восемь. — Прим. автора.

36. Английский драматург. Его учтивые и грамотно сделанные пьесы обычно бывали ловко закручены; написал также много киносценариев.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
  Яндекс.Метрика Главная | Ссылки | Карта сайта | Контакты
© 2022 «Мэрилин Монро».