Досье
Жизнь Мэрилин...
... и смерть
Она
Фильмография
Фильмы о Монро
Виртуальный музей
Видеоархив Аудиозаписи Публикации о Монро
Цитаты Мэрилин
Статьи

Главная / Публикации / В. Головской. «Мэрилин Монро. Жизнь и смерть»

Глава 1. Так начиналась легенда

 

«Я никогда не жила по-настоящему, и меня никогда не любили».

Мэрилин Монро

Норма Джин Мортенсон (Бейкер) родилась 1 июня 1926 года в Калифорнии. Детство ее никак не назовешь счастливым. Ее мать, Глэдис Бейкер, провела многие годы в психиатрических клиниках с диагнозом параноидальная шизофрения, несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством; в больнице же она и умерла. Бабушка Нормы Джин — Делла Монро — умерла в 1940 году в доме для умалишенных. Та же судьба была уготована ее дедушке и дяде. Мать Нормы Джин трижды выходила замуж. Безумие и страх владели этой семьей: мужчины бежали от своих жен, а женщины сходили с ума. Позднее Норма Джин рассказывала, что, когда ей было 13 месяцев, мать пыталась задушить ее подушкой. Достоверность этой истории весьма сомнительна, разве что душевнобольная мать могла позднее сама рассказать об этом Норме Джин. Но это «воспоминание» точно характеризует душевное состояние девочки. С раннего детства ею владело чувство несправедливости, разочарования. Но также и жажда любви. Она мечтала о встрече с отцом, романтизировала его образ. Впервые попав в дом матери и увидев на стене портрет Кларка Гейбла, девочка спросила, кто это. И мать сказала: это твой отец, погибший в автокатастрофе. Этот образ навсегда запал в душу Нормы Джин и оставался с ней до конца жизни.

Лишь много позже Норма Джин узнала, что отец бросил Грэйс еще до рождения дочери. Все это наложило глубокий отпечаток на жизнь Нормы Джин, ставшей впоследствии знаменитой кинозвездой Мэрилин Монро. Когда, уже будучи взрослой, она попыталась встретиться с отцом (он жил в Калифорнии, совсем недалеко от дочери), тот даже не пожелал подойти к телефону.

В хорошие периоды жизни Глэдис Бейкер работала на киностудии «Колумбия Пикчерс» монтажницей, но она не была в состоянии воспитывать дочь и отдала Норму Джин в семью Иды и Альберта Болендеров. Мать платила им пять долларов в неделю, чтобы они растили ее дочь. Религиозные фундаменталисты, Болендеры больше всего любили Бога и мало заботились даже о своих детях, не говоря уже о чужой девочке.

Впрочем, Мэрилин Монро сама рассказала об этих годах в своих воспоминаниях.

История этих воспоминаний такова. В 1952 году Мэрилин снималась в картине режиссера Говарда Хоукса «Обезьяньи проделки». Одним из сценаристов был известный голливудский писатель, кинодраматург и режиссер Бен Хект.

Бен Хект (1894—1964) — сын иммигрантов из России. Он автор сценариев таких знаменитых картин, как «Подполье» («Оскар» за 1927 год), «Лицо со шрамом» (1932), «Да здравствует Вилья!» (1934), «Прощай, оружие» (1957), и многих других — всего более 70 сценариев. Он был автором 35 книг, продюсером многих фильмов, режиссером семи картин и даже несколько раз выступал в качестве актера. Его иногда называли «Шекспиром Голливуда».

Так вот, познакомившись с актрисой и заинтересовавшись ее судьбой, Бен Хект предложил ей написать о ее детских годах и начале карьеры в кино. Причем от авторства он отказался, его имя в книге даже не упоминалось, поэтому долгие годы считалось, что автором коротких историй была сама Мэрилин Монро. Но, конечно, Мэрилин такую книгу написать не могла, у нее не было литературного дара, хотя она несомненно обладала и богатым воображением, и способностью сочинять сюжеты из своей жизни, сочетая реальные события с вымыслом.

Когда книга была закончена, по неизвестным причинам Мэрилин не решилась ее опубликовать. Она передала рукопись известному фотографу Милтону Грину. С ним ее связывали тогда и дружба, и деловые отношения: они вместе создали фирму по производству фильмов «Мэрилин Монро продакшн». Позднее Мэрилин рассорилась с Грином, но рукопись так и осталась у него. После смерти актрисы прошло 14 лет, и только тогда Грин, по договоренности с наследником Монро, которым, по ее завещанию, стал Ли Страсберг, решился, наконец, издать рукопись.

Давайте познакомимся теперь с несколькими новеллами, повествующими о детских годах Нормы Джин (так она всегда себя называла, оставляя имя Мэрилин Монро лишь для актерской карьеры).

Вот непритязательная, но берущая за душу история о детских годах, приемных родителях, матери и белом рояле1.

* * *

«Я думала, что люди, у которых я жила, были моими родителями. Я называла их мамой и папой. Однажды женщина сказала мне: «Не зови меня мамой. Ты уже большая и знай: я тебе не родня. Ты просто здесь живешь. Твоя мама придет завтра утром. Ты можешь называть ее мамой, если хочешь».

Я сказала — спасибо. Я не спросила о ее муже, которого я звала папой. Он был почтальоном. Обычно по утрам я садилась на край ванны, смотрела, как он бреется, и задавала ему вопросы — где восток, а где юг, сколько всего людей в мире... Он, единственный, всегда отвечал на мои вопросы.

У людей, которых я считала родителями, были свои дети. Эти люди не были злыми. Просто они были бедны. У них не было ничего лишнего даже для своих собственных детей, не говоря уже о других. И для меня ничего не оставалось. Мне было семь лет, и я несла свою долю работы по дому: мыла полы и посуду, выполняла разные другие поручения.

Моя мама пришла за мной на следующий день. Она была привлекательной женщиной, но никогда не улыбалась. Я видела ее и раньше, но не знала, кто она.

Когда на этот раз я сказала: «Здравствуй, мама», она внимательно посмотрела на меня. Она никогда не целовала меня, не держала за руку и вообще редко разговаривала со мной. Тогда я ничего не знала о ней, но позднее узнала многое. Когда сейчас я думаю о ней, мое сердце болит за нее вдвое сильнее, чем когда я была ребенком. Мне больно за нас обеих.

Моя мама вышла замуж пятнадцати лет. У нее было двое детей до меня, и она работала монтажером на киностудии. Как-то раз, вернувшись домой раньше обычного, она застала своего молодого мужа в постели с другой женщиной. Поднялся большой скандал, и муж ушел, хлопнув дверью.

Однажды, пока мама горевала о разрушенном браке, он тайно вернулся и выкрал малышей. Моя мама потратила все свои сбережения, стараясь вернуть детей. Она охотилась за ними долгое время. Наконец, она узнала, что они живут в Кентукки, и на попутных добралась до места.

У нее уже совсем не было денег, и силы оставили ее, когда она, наконец, увидела своих детей. Они жили в красивом доме. Их отец был снова женат и в полном порядке.

Она встретилась с ним, но ни о чем не попросила, не попросила даже позволить ей обнять детей, которых она искала так долго. Как мать в фильме «Стелла Даллас»2, она повернулась и ушла, чтобы дети могли наслаждаться счастливой жизнью, которую она им дать не могла.

Я думаю, что-то большее, чем просто бедность, заставило мою маму уйти. Когда она увидела, что ее малыши смеются и играют в красивом доме среди счастливых людей, она, должно быть, вспомнила свое собственное детство. Ее отец умер в доме для душевнобольных, и ее бабушку поместили в такой же дом в Норволке, там она и скончалась безумной. Ее брат покончил с собой. Были в нашей семье и другие тайны.

Так вот, моя мама вернулась в Голливуд без детей и снова стала работать монтажером на студии. Все это было еще до моего рождения.

День, когда мама приехала к почтальону и взяла меня к себе в гости, был первым счастливым днем в моей жизни, который я помню.

Я бывала в квартире мамы и раньше. Больная, она не могла ни воспитывать меня, ни работать; она платила почтальону пять долларов в неделю, чтобы он приютил меня. Но время от времени она приводила меня к себе на пару часов.

Я всегда боялась, когда приходила к ней, и большую часть времени проводила в стенном шкафу в спальне, прячась среди одежды. Она редко обращалась ко мне, разве что несколько фраз, вроде «не шуми, пожалуйста, Норма». Она говорила это, даже если я лежала в кровати и читала. Даже шелест страниц раздражал ее.

Одна вещь в маминой комнате привлекала мое внимание: фотография на стене. В комнате не было других фотографий, только одна эта в рамке.

Когда я навещала маму, я всегда смотрела на эту фотографию затаив дыхание, боясь, что она запретит мне смотреть. Я уже знала по опыту, что мне всегда запрещалось делать то, что мне хотелось.

На этот раз мама заметила, что я смотрю на фотографию, но не заругалась. Наоборот, она поставила меня на стул, чтобы я лучше ее рассмотрела.

«Это твой отец», — сказала она.

Я была так счастлива, что чуть не свалилась со стула. Это было так прекрасно — иметь отца, смотреть на его фото и знать, что я его дочь. И какая это была чудесная фотография... На нем была фетровая шляпа с широкими, слегка загнутыми полями. Его глаза смеялись, а тонкие усики напоминали Кларка Гейбла3. Я почувствовала необыкновенный прилив теплых чувств к этой фотографии.

Мама добавила: «Он погиб в автокатастрофе в Нью-Йорке».

Тогда я верила всему, что мне говорили, но этому не поверила. Я просто не могла поверить, что машина переехала папу и он умер. Я спросила маму, как его звали. Она не ответила, ушла в свою спальню и заперлась.

Годы спустя я узнала и его имя, и многое другое о нем — он жил в том же доме, что и мама, они полюбили друг друга, а потом он ушел, бросил ее, когда она меня рожала, даже не взглянув на свою новорожденную дочь.

Странно, что все, что я о нем узнавала, не сказывалось на моем к нему отношении. В ту ночь, когда мама сказала, что это отец на фото, я мечтала о нем во сне. И я мечтала о нем еще тысячи раз после. И каждый раз, вспоминая его улыбку и загнутые поля шляпы, я чувствовала тепло в груди, чувствовала, что я не одинока. Когда год спустя я завела что-то вроде альбома, то на первой странице поместила фото Кларка Гейбла, потому что он был похож на моего отца — особенно его усики и манера носить шляпу.

И я стала мечтать, но не о мистере Гейбле, а о моем отце. Бывало, возвращаюсь домой из школы, идет дождь и мне нездоровится, а я представляю, что папа ждет меня и сердится, что я не надела галоши. У меня тогда не было своих галош, и дом, куда я шла, не был моим домом. Это было место, где я была просто ребенком-служанкой — убирала, стирала белье, мыла полы, бегала по разным поручениям и помалкивала.

Но днем в мечтах через факты реальной жизни перескакиваешь так же легко, как кошка перепрыгивает через забор. Мой отец ждал меня, мечтала я, и входила в дом с улыбкой до ушей.

Однажды я лежала в больнице — мне удалили гланды, после чего были осложнения, — и беспрерывно мечтала целую неделю. Я приводила отца в мою больничную палату, вела его к своей кровати, а в это время другие больные с недоверием и завистью смотрели на такого важного посетителя. А я заставляла его склоняться над моей постелью, целовать меня в лоб, пока я беседовала с ним. «Через несколько дней все будет в порядке, Норма Джин. Я горжусь тобой, ты ведешь себя замечательно, не плачешь, как другие девочки».

И я просила его, пожалуйста, сними шляпу. Но даже в своих самых продолжительных и глубоких мечтах я не могла упросить его снять шляпу и присесть у моей кровати.

Когда я вернулась «домой», я чуть не заболела снова. Наш сосед набросился на собаку, которую я любила и которая ждала моего возвращения. Увидев меня, собака начала лаять. Но сосед стал ругаться и требовать, чтобы собака заткнулась. У него в руках была мотыга, он размахнулся и бросил мотыгу в собаку. Мотыга попала ей в спину и буквально разрубила ее пополам.

Моя мама поместила меня в другую семью. Это были муж и жена, англичане, и они нуждались в пяти долларах в неделю, которые я приносила. К тому же я была крупной девочкой и помогала по хозяйству.

Однажды, когда мама пришла за мной, я была на кухне, мыла посуду. Мама смотрела на меня и молчала. Когда я обернулась, я увидела слезы в ее глазах и удивилась.

«Я построю дом для нас обеих, и мы будем там жить, — сказала она. — Дом будет весь белый и с двориком позади». И она ушла.

Так и случилось. Мама скопила какие-то деньги, получила заем и построила дом. Англичане и я приехали посмотреть на наш новый дом. Он был маленький и пустой, но невероятно красивый. И он был весь выкрашен в белый цвет.

Мы вчетвером въехали в новый дом. У меня была отдельная комната. Супруги-англичане не платили за жилье, только заботились обо мне, как и раньше. Я много работала, но это не имело значения. Это был мой первый дом. Мама привезла мебель — стол с белой крышкой и коричневыми ножками, стулья, кровати и занавески. «Это все в долг, — говорила она, — но не волнуйся. Я работаю в две смены на студии и скоро расплачусь с долгами».

Однажды в дом привезли рояль. Рояль для меня. Меня будут учить музыке. Рояль был куплен с рук, и играть на нем было невозможно, так как он был расстроен. Но это был не простой рояль. Когда-то он принадлежал кинозвезде Фредерику Марчу4.

«Ты будешь играть на рояле вот здесь, у окна, — сказала мама, — а здесь по обе стороны от камина будут стоять кресла. И мы будем сидеть и слушать тебя. Как только я выплачу долги, я куплю два кресла, и мы все будем сидеть и слушать, как ты играешь».

Но два кресла так никогда и не появились. Однажды утром англичане и я завтракали на кухне. Было еще рано. Неожиданно послышался страшный шум на задней лестнице. Это были самые ужасные звуки, какие я когда-либо слышала. Удары и глухие стуки, казалось, никогда не прекратятся.

«Что-то падает с лестницы», — сказала я.

Англичане не разрешили мне посмотреть, что происходит. Муж вышел и спустя немного времени вернулся на кухню.

«Я вызвал полицию и "скорую"», — сказал он.

Я спросила: «Это для моей мамы?»

«Да, — ответил он. — Но тебе не надо ее видеть».

Я оставалась на кухне и слышала, как пришедшие люди пытались увезти мою маму. Мне не разрешили взглянуть на нее. Все говорили: «Будь хорошей девочкой и стой здесь на кухне. Все в порядке, ничего серьезного».

Но я все же заглянула в прихожую. Моя мама кричала и смеялась. Они увезли ее в психиатрическую больницу в Норволке. Название этой больницы я помнила смутно. Это была та же самая больница, куда поместили отца моей мамы и ее бабушку, когда они так же кричали и смеялись.

Вся мебель исчезла. Белый стол, стулья, кровати и белые занавески растворились в воздухе, и белый рояль последовал за ними5.

Англичане тоже исчезли. А меня из свежепокрашеного белого дома отправили в детский приют, выдали синее платье с белой блузкой и башмаки на толстой подошве. И еще долгое время, лежа в постели, я просто не могла ни о чем мечтать. У меня в ушах все время стоял ужасный грохот на лестнице, крики и хохот моей мамы, когда ее увозили из дома, который она пыталась для меня создать.

Я никогда не забуду тот белый дом и ту мебель. Спустя годы, когда я стала моделью и начала зарабатывать, я принялась искать рояль Фредерика Марча. Примерно через год я обнаружила его на каком-то аукционном складе и купила.

Он и сейчас стоит в моем доме в Голливуде. Он выкрашен в чудный белый цвет, в нем новые струны, и он звучит так прекрасно, как ни один рояль в мире».

* * *

В детстве одинокой девочки, лишенной любви и родительской заботы, произошло множество событий, наложивших глубокую печать на ее характер и всю ее недолгую жизнь. Норма Джин так вспоминала об этом в истории о «первом грехе»:

«Лучшим другом моей мамы была женщина по имени Грэйс. Почти всех, кого я знала, я звала «дядя» или «тетя», но тетя Грэйс была совсем особенной родственницей. Она стала и моим лучшим другом.

Тетя Грэйс работала в библиотеке на той же самой киностудии «Колумбия Пикчерс», что и моя мама. Она первая погладила меня по волосам и по щеке. Это случилось, когда мне было восемь лет. Я и сегодня помню свое волнение при прикосновении ее доброй руки.

Как и моя мама, Грэйс переживала трудные времена. Она потеряла работу и еле сводила концы с концами. Хотя денег у нее не было, она не переставала заботиться о моей маме, у которой уже тогда появились первые признаки душевной болезни, и обо мне. Время от времени она забирала меня к себе. Когда у нее совсем не было денег и оставалось только полдоллара на еду, мы питались черствым хлебом и молоком. В булочной Холмса можно было купить кулек вчерашнего хлеба за 25 центов. Тетя Грэйс и я часами стояли в очереди за таким кульком. Когда я смотрела на нее, она улыбалась и говорила: «Не беспокойся, Норма Джин. Ты будешь красавицей, когда подрастешь. Я чувствую это всем нутром».

Я была так счастлива от ее слов, что черствый хлеб казался мне слойкой с кремом.

Жизнь у тети Грэйс не заладилась. Смерти и невезение преследовали ее. Но не было в ней никакой горечи. Ее сердце оставалось добрым, и она верила в Бога. Почти все, кого я знала, говорили о Боге. Они просили меня не гневить Его. Но когда тетя Грэйс рассуждала о Боге, она гладила меня по щеке и говорила, что Он любит меня и присматривает за мной. Думая о словах тети Грэйс, я тихонько плакала, лежа в постели. Тот единственный, кто любил меня и присматривал за мной, был невидим; я не могла его услышать или прикоснуться к нему. Я всегда рисовала Бога, как только у меня выдавалась свободная минута. На моих рисунках Он был похож немножко на тетю Грэйс и немножко на Кларка Гейбла.

Став постарше, я поняла, что не похожа на других детей, потому что не было в моей жизни ни поцелуев, ни обещаний. Я часто чувствовала себя одинокой и хотела умереть. Я старалась подбодрить себя мечтами наяву. Но я никогда не мечтала о том, чтобы кто-то любил меня так, как родители. Это вообще превосходило мое воображение. Я шла на компромисс и мечтала, чтобы кто-то (кто-то кроме Бога) просто одарил меня своим вниманием, кто-то посмотрел и позвал по имени.

Эта жажда внимания как-то объясняла, я думаю, мою проблему в церкви по воскресеньям. Как только я усаживалась на скамье, раздавались звуки органа, и все начинали петь, а я вдруг ощущала сильное желание раздеться. Я страстно мечтала стоять перед Богом и всеми остальными обнаженной. Я должна была изо всех сил сжимать зубы и сидеть на руках, чтобы не начать раздеваться. Иногда я страстно молилась, умоляла Бога остановить меня, не дать снять одежду.

У меня даже бывали подобные сны. Мне снилось, что я вхожу в церковь в юбке с кринолином, под которой ничего нет. Прихожане ложатся на пол в проходе и, когда я иду, смотрят на меня снизу.

В моих импульсах появиться голой и в моих мечтах об этом не было ничего постыдного или греховного. Представляя, что люди смотрят на меня, я не чувствовала себя такой одинокой. И еще: я хотела, чтобы они видели меня обнаженной, потому что стыдилась своей одежды. Я всегда носила потрепанное синее платье — символ бедности. А без платья я была такой же, как и другие девочки, а не оборванка в форме сиротского приюта.

Когда мою маму увезли в больницу, тетя Грэйс стала моим законным опекуном. Я слышала, как ее друзья спорили вечером, когда я лежала в ее постели, и притворялась, что сплю. Эти люди не советовали меня удочерять, потому что с возрастом со мной будет все сложнее и сложнее. И все потому, что у меня такая «наследственность», как они говорили. Они напоминали о моей маме и ее отце, брате и бабушке — все они были душевнобольными, и говорили, что я наверняка пойду по их следам. Я не знала, что такое душевная болезнь, но понимала, что это что-то плохое. А я лежала в постели и, слушая их, дрожала. Затаив дыхание, я ожидала решения тети Грэйс — отдать меня в приют или удочерить. После нескольких таких вечерних дискуссий тетя Грэйс удочерила меня вместе с моей наследственностью, и я, наконец, уснула счастливой.

У тети Грэйс не было денег, и она все время искала работу. Вот почему она поместила меня в сиротский приют. Я не была против приюта, так как, даже находясь там, я знала — у меня есть опекун — тетя Грэйс. Только позднее я поняла, как много она для меня сделала. Если бы не она, меня бы отдали в какое-нибудь штатное или федеральное заведение для сирот с гораздо более строгим режимом и еще меньшими привилегиями — без права рождественской елки или возможности иногда смотреть фильмы.

В приюте я жила только время от времени. По большей части меня отдавали в семью, которой платили пять долларов в неделю за мое содержание. Я жила в девяти разных семьях, пока не распростилась со статусом сироты. Я совершила это в шестнадцать лет, выйдя замуж.

Все семьи, в которых я жила, объединяло одно — они нуждались в пяти долларах. Но на самом деле я была неплохим приобретением в качестве прислуги. Я была крепкой и здоровой девочкой и могла выполнять почти такую же работу, как взрослые. И я научилась никого не беспокоить — разговорами или слезами.

Я уже поняла, что лучший способ держаться подальше от неприятностей — никогда не жаловаться и ничего не просить. В большинстве случаев эти семьи имели своих собственных детей, и я знала — те всегда и во всем будут первыми. Они носили красивую яркую одежду, у них было много игрушек, а в случае ссоры взрослые верили им.

Моя одежда была неизменной: выцветшая синяя юбка и белая блузка. У меня было два таких комплекта, но, поскольку они были совершенно одинаковыми, все думали, что я ношу одно и то же. Это часто раздражало людей — почему я ношу одно и то же.

Каждую вторую неделю приют присылал женщину-инспектора, чтобы проверить, все ли в порядке с сиротами, как им живется в семьях... Она никогда не задавала мне вопросов, но всегда внимательно рассматривала подметки моих туфель. Если подошвы не прохудились, она объявляла условия отличными.

Я не возражала всегда быть «последней» в этих семьях, кроме разве что по субботам, когда все мылись в ванне. Вода стоила денег, так что менять воду в ванне было неслыханной роскошью. Вся семья мылась в одной и той же воде, и я всегда была последней.

Одна семья, в которой я жила, была так бедна, что мне не разрешали спускать воду в туалете по вечерам. «Каждый раз ты спускаешь пять галлонов воды, — говорил мой новый «дядя», — и пять галлонов каждый раз означают массу денег. Ты можешь спустить воду утром».

Но как бы осторожна я ни была, все равно я то и дело попадала впросак. Как-то в школе маленький мексиканский мальчик начал канючить, что я его ударила. А я не ударяла. И очень часто меня обвиняли в краже разных вещей — то ожерелья, то щетки для волос, то кольца или десяти центов. А я никогда ничего не украла.

Когда начинались неприятности, у меня был только один способ защиты — молчать. Навещая меня, тетя Грэйс спрашивала, как идут дела. Я всегда отвечала, что все замечательно, так как не хотела ее огорчать.

Кое-какие неприятности случались и по моей вине. Иногда я била кого-то из девочек, дергала их за волосы, валила на пол. Но гораздо хуже были проблемы, связанные с «дефектами моего характера». Ребенок-переросток, который редко вымолвит слово и обычно, уставившись в пол, ждет только, когда его выбросят вон из дома, был в большинстве случаев досадной помехой.

Был только один дом, откуда, я надеялась, меня не выгонят. Семья, где четверо ребятишек находились под присмотром столетней прабабушки. Она поддерживала порядок в доме, рассказывая детишкам леденящие кровь истории о кровожадных индейцах, которые снимали скальпы со своих врагов и сжигали их на костре. Были и другие мрачные истории времен ее юности. Она говорила, что ее близким другом был Буффало Билл6 и она сражалась рядом с ним в рукопашных битвах с краснокожими дикарями.

Я слушала ее рассказы, затаив дыхание, и делала все, чтобы она полюбила меня. Я смеялась громче всех и больше всех дрожала от ее рассказов. Но как-то раз одна из ее правнучек прибежала в разорванном платье и пожаловалась, будто это сделала я. Это была неправда. Но старая подруга Буффало Билла мне не поверила, и меня с позором отослали в приют.

Большинство моих неприятностей было того же рода — незначительные. Да это вовсе и не были неприятности, настолько я к ним привыкла. Когда я вспоминаю то время, я помню, что на самом деле в моей жизни было множество удовольствий и волнующих событий. Я играла в игры на солнце и бегала наперегонки. И еще: я много мечтала, и не только о моем отце на фотографии, но и о многом другом.

Больше всего я мечтала о красоте. Я представляла, как становлюсь красавицей и прохожие оборачиваются мне вслед. Я думала о цветах моих платьев — золотой, красный, зеленый, белый. Я воображала, как я гордо шагаю, вся в прекрасном наряде, люди восхищаются мною, я слышу одобрительный шепот. Я придумывала эти слова и фразы и повторяла их вслух, словно их произносил кто-то другой.

Мечты облегчали мою жизнь и работу. Когда я прислуживала за столом в одной из самых бедных и самых несчастных семей, где я жила, я представляла, что работаю в элегантной гостинице, одета в изящную форму официантки, и все, кто входит в огромный зал, где я подаю блюда, останавливаются, чтобы посмотреть на меня, полюбоваться и открыто выразить восхищение.

Я никогда не мечтала о любви, даже когда впервые влюбилась. Мне тогда было около восьми лет. Я влюбилась в мальчика на год старше меня по имени Джордж. Обычно мы прятались в траве, пока он не пугался, вскакивал и убегал.

Меня же то, что мы делали в траве, нисколько не пугало. Я знала, что это нехорошо, иначе мы бы не прятались, но я не знала, что именно в этом дурного. Ночью я лежала без сна и старалась понять, что же такое секс и что такое любовь. Я хотела задать сотни вопросов, но некому было их задавать. А главное, я знала, что взрослые всегда говорят детям неправду, они лгут об всем — от супа до Деда Мороза.

И вот однажды я узнала все о сексе, без всяких вопросов. Мне было почти девять, и я жила в семье, где одну из комнат снимал квартирант по имени Киммель. У него был суровый вид, и все уважали его и называли мистер Киммель.

Однажды, когда я проходила мимо его комнаты, дверь внезапно открылась, и он тихо сказал: «Норма, зайди ко мне, пожалуйста».

Я подумала, что он хочет дать мне какую-то работу.

«Куда мне надо сходить, мистер Киммель?» — спросила я.

«Никуда», — ответил он и закрыл за мной дверь. Улыбаясь, он повернул ключ в замке.

«Теперь ты не можешь выйти», — сказал он, словно мы играли в какую-то игру.

Я стояла и смотрела на него. Я была испугана, но не осмеливалась закричать. Я знала, если я закричу, меня опять с позором отправят в приют. И мистер Киммель тоже это знал.

Когда он обнял меня, я стала бороться и отбиваться изо всех сил. Я сопротивлялась как могла, но не проронила ни звука. Он был сильный и не дал мне вырваться. Он только шептал, чтобы я была хорошей девочкой.

Когда он отпер дверь и дал мне выйти, я побежала, чтобы рассказать «тете», что мистер Киммель сделал со мной. «Я хочу сказать вам что-то, — запиналась я, — о мистере Киммеле. Он, он...»

«Тетя» оборвала меня.

«Только посмей сказать что-нибудь дурное о мистере Киммеле. — Она не на шутку рассердилась. — Мистер Киммель прекрасный человек. Он наш главный жилец!»

Мистер Киммель вышел из комнаты и стоял в дверях, улыбаясь.

«Постыдилась бы, — кричала «тетя», бросая на меня гневные взгляды, — жаловаться на людей!»

«Да это совсем другое, — начала я, — я хочу сказать, что мистер Киммель...»

Я снова начала запинаться и не смогла закончить фразу. Мистер Киммель подошел ко мне и протянул пять центов.

«Пойди и купи себе мороженое», — сказал он.

Я бросила монетку ему в лицо и выбежала из комнаты.

Я рыдала в постели всю ночь и хотела умереть. Я думала: «Неужели нет никого, кому я могу рассказать о том, что случилось?» Мне хотелось кричать. Но я не закричала.

Через неделю вся семья, включая мистера Ким-меля, отправилась на собрание религиозного возрождения в большом шатре. «Тетя» настаивала, чтобы я пошла с ними.

Народу было много. Все внимательно слушали проповедника. Он посвятил свою проповедь грешности всего земного. В заключение он призвал всех грешников выйти к алтарю Господню и покаяться.

Опережая всех, я бросилась к нему и начала рассказывать о моем «грехе». «На колени, сестра», — приказал он.

Я упала на колени и, захлебываясь, заговорила о мистере Киммеле, о том, как он надругался надо мной. Но другие «грешники» толпились вокруг. Они тоже упали на колени, начали причитать о своих грехах и оттерли меня в сторону.

Я оглянулась и увидела, что мистер Киммель стоит среди несогрешивших и громко и благочестиво молит Бога о прощении чужих грехов».

* * *

Время шло, девочка становилась подростком, подросток постепенно превращался в девушку. Волнующие перемены в жизни Норма Джин отразила в следующем рассказе.

«В двенадцать лет я выглядела на все семнадцать. Мое тело уже вполне оформилось. Но никто, кроме меня, этого не знал. Я по-прежнему носила приютскую форму — синее платье и кофточку, так что я была похожа на дылду-переростка.

У меня не было денег. Другие девочки ездили в школу на автобусе. Я же не могла заплатить даже десять центов за проезд. В любую погоду я вышагивала две мили от дома моей «тети» до школы.

Я ненавидела ходить пешком, я ненавидела школу. У меня не было друзей. Одноклассники редко заговаривали со мной и никогда не принимали в свои игры. Никто и никогда не провожал меня домой и никто не приглашал к себе. Отчасти потому, что я жила в бедном районе, где в основном селились мексиканцы и японцы. Другая причина — я не умела улыбаться.

Однажды сапожник, стоявший на пороге своей мастерской, остановил меня по дороге в школу.

«Как тебя зовут?» — спросил он.

«Норма».

«А фамилия?»

Я не хотела называть свою фамилию — Мортенсон, — потому что это была не фамилия человека в ковбойской шляпе и с усиками. Так что я ничего не ответила.

«Ты странный ребенок. Я наблюдаю за тобой каждый день, когда ты проходишь мимо, и никогда не видел, чтобы ты улыбалась. Так ты ничего не добьешься в жизни».

Я направилась в школу, ненавидя сапожника.

В школе одноклассники часто шептались между собой, хихикали, уставившись на меня. Они называли меня идиоткой и надсмехались над моей приютской одеждой. Мне было безразлично, что они считают меня идиоткой. Я знала, что это неправда.

Однажды утром оказалось, что обе мои белые блузки порвались, и если бы я принялась их чинить, то опоздала бы в школу. Я попросила одну из моих «сестер» одолжить мне что-нибудь из одежды. Она была моей ровесницей, но поменьше.

Я пришла в школу, как раз когда начинался урок математики. Пока я шла по классу на свое место, все на меня уставились, словно у меня вдруг выросли две головы. Отчасти это так и было. Округлости выступали под облегающим свитером.

На перемене полдюжины мальчишек окружили меня. Они шутили и сверлили глазами мой свитер, как будто это была золотая жила. Я уже знала, что у меня довольно большая грудь, но не придавала этому значения. Но она произвела сильное впечатление на моих одноклассников.

После школы четверо мальчиков провожали меня домой пешком, везя свои велосипеды. Я была в восторге, но не показывала виду, будто все это было в порядке вещей.

На следующей неделе сапожник снова меня остановил.

«Я вижу, ты послушалась моего совета, — сказал он. — Все получается намного лучше, если ты улыбаешься людям».

Я заметила, что он тоже посматривает на мой свитер. Я пока еще не вернула его моей «сестре».

После этого и школа, и моя жизнь изменились. Девочки, у которых были братья, стали приглашать меня в гости, где я знакомилась и с их родителями. А четверо или пятеро мальчиков постоянно ошивались около моего дома. Мы играли в разные игры на улице или стояли под деревьями и разговаривали до самого ужина.

Я не видела никакого сексуального подтекста в том, что они внезапно заинтересовались мной. У меня и в голове не было никаких мыслей о сексе. Я не знала, что существует связь между телом и сексом. Это как если бы у меня таинственным образом появился друг, некий волшебный друг. Спустя несколько недель как-то утром перед зеркалом я подкрасила губы. Я также подвела свои светлые брови. У меня не было денег на одежду и у меня не было никакой одежды, кроме приютской формы и единственного свитера. Вот почему губная помада и косметика были для меня как одежда. Я чувствовала, что они украшают меня, как если бы я надела настоящее нарядное платье.

Мое появление в школе с накрашенными губами и темными бровями и все в том же «волшебном» свитере заставило школу загудеть. И это гудение не было доброжелательным. Все девочки, не только мои сверстницы, но и постарше — семнадцати- и восемнадцатилетние, — сплотились в единый лагерь моих врагов. Они нашептывали друг другу и каждому, кто хотел слушать, что я пьяница, а по ночам сплю с мальчишками на пляже.

Это была ложь. Я не пила и не давала мальчишкам распускать руки. И я никогда не была на пляже. Но я не сердилась на тех, кто распускал обо мне слухи. Девочки ревновали меня! Девочки боялись потерять своих мальчиков, потому что я была красивей! Мечты, которые прежде скрашивали мою одинокую жизнь, перестали быть мечтами. Они стали реальностью!

И к лету у меня появился настоящий ухажер. Двадцати одного года. Хотя он был очень умный, он все же верил, что мне восемнадцать лет, а не тринадцать. Я сумела обмануть его, помалкивая и покачивая бедрами при ходьбе. После того как несколько месяцев назад я покорила учеников на уроке математики, я научилась ходить томной эротической походкой.

Однажды субботним утром мой умный ухажер сказал, что мы едем на океан, купаться. Я бросилась в комнату моей «сестры» (той самой, что была немного меньше меня) и выпросила у нее купальник. Я провела не менее часа, стоя перед зеркалом, примеряя купальник и практикуя свою походку.

Наконец крики моего потерявшего терпение парня заставили меня выйти к нему. На мне были старые брюки и свитер. Купальник был под ними.

В этот солнечный день на пляже было полно купающихся, а также матерей с детьми. Хотя я родилась и росла всего в нескольких милях от океана, я никогда не видела его вблизи. Долгое время я стояла и зачарованно смотрела на воду. Как будто я увидела свои мечты, раскрашенные золотыми, бледно-лиловыми, голубыми и пенисто-белыми красками. И у меня было поразительное, непередаваемое ощущение огромного праздника. Казалось, всё радуется голубому небу и синей воде.

«Давай, идем скорее в воду», — командовал мой парень.

«Куда?»

«В воду», — смеялся он, думая, что я шучу.

А я думала о своем купальнике в обтяжку. Мысль, что надо скрывать себя под водой, имея такой купальник, казалась мне смешной. Но я не стала ничего объяснять. Я стояла и смотрела на девушек и женщин, испытывая некоторое разочарование. Я не ожидала, что половина женского населения Лос-Анджелеса будет красоваться на песке почти без одежды. Я-то думала, что буду единственной.

Мой парень снова проявил нетерпение, так что я сняла брюки и свитер и стояла теперь в одном тесном крошечном купальнике. Я думала: «Я почти голая», — и, закрыв глаза, стояла неподвижно.

Мой умный друг перестал подгонять меня. И я пошла по песку к океану. Я почти дошла до воды, повернула и двинулась вдоль берега. И случилось то, что уже произошло на уроке математики, но только в гораздо большем масштабе: молодые парни свистели, некоторые вскакивали и подбегали поближе. Даже женщины останавливались, когда я проходила мимо.

Я не обращала на свистки и гиканье никакого внимания. Я их просто не слышала. Меня переполняло странное чувство, словно во мне было два человека. Один — Норма Джин из сиротского приюта. Другой не принадлежал никому. У него не было даже имени. Но я знала, кому принадлежало это существо. Оно принадлежало океану, и небу, и всему миру».

* * *

Норма Джин всегда была «другой», непохожей на остальных школьников. Ее бедность, полусиротство, отсутствие материнской любви, отсутствие отца, легкое заикание, наконец, невозможность пригласить одноклассников к себе домой — все это отделяло ее от других детей, закладывало будущие комплексы и неврозы Мэрилин Монро. Когда в сентябре 1935 года ее привезли в сиротский приют, Норма Джин отказалась там жить, заявив: «Я не сирота!» Но выхода не было, и Норма Джин осталась в приюте.

У нее был мир фантазий. Ее героями стали актеры экрана — Джин Харлоу, Клодетт Кольбер, Джоан Кроуфорд7 и, конечно же, самый главный ее герой — Кларк Гейбл.

Это смешение реальности и воображения присутствует и в ее рассказах. Так, например, биографы актрисы считают выдумкой эпизод изнасилования, эпизод убийства собаки и многие другие. Сам Бен Хект вспоминал, что он довольно быстро сумел понять, когда Мэрилин придумывает, а когда рассказывает подлинные события. Но его задачей было придание рассказам актрисы литературной формы, а не соучастие в сочинении ее жизни.

Довольно рано в характере девочки появились противоречивые, конфликтные устремления: она мечтала о всеобщей любви, восхищении и поклонении окружающих ее людей, но вместе с тем стремилась к уединению и всю жизнь панически боялась толп поклонников, массы людей на приемах или на съемочной площадке. Да и жизнь в приюте, где она провела около двух лет, приучила ее ценить одиночество. Мать была не в состоянии воспитывать девочку, но и отказывалась отдать ее на удочерение. Несколько семей хотели удочерить Норму Джин, но каждый раз Глэдис говорила «Нет».

В мае 1937 года «тетя» Грэйс забрала Норму Джин из приюта, но отдавала в семьи, так как сама должна была работать. Появилась в жизни Нормы Джин и еще одна «тетя» — Ана. На самом деле и Ана Лоуэр, и Грэйс Макки не были родственницами девочки, а просто сердобольными женщинами, старавшимися спасти ребенка. Вот они, собственно, и занимались воспитанием Нормы Джин. Когда Грэйс вскоре вышла замуж за вдовца с тремя детьми, то смогла взять девочку к себе.

Лет с двенадцати Норма Джин полюбила кино. Ей нравились исторические фильмы типа «Мария Антуанетта» (1938) с Нормой Ширер и Тайроном Пауэром. Она восхищалась Бетт Дейвис в «Иезавели» (1938). Вечером после просмотра, заперев дверь, она повторяла сцены из кинокартин, плакала, воображала себя на месте героинь.

С 14 лет Норма Джин стала ощущать себя женщиной. Грэйс и Ана завивали ей волосы, у нее была отличная кожа без подростковых прыщей; она была довольно высокой и крупной девочкой с развитыми формами.

Решение всех проблем тетя Грэйс видела в замужестве. И кандидата нашли по соседству. Через восемнадцать дней после того, как ей исполнилось шестнадцать, Норма Джин вышла замуж за девятнадцатилетнего Джима Догерти. Вот как об этом периоде своей жизни рассказывала сама Мэрилин.

«После поразившего меня пляжного случая ничего не произошло. Я снова ходила в школу, снова носила синее платье и белую кофточку. Но вместо того чтобы извлечь урок из происшедшего, я приходила во все большее замешательство. Как, впрочем, и школа. Моя школа не имела никакого представления о том, как справиться с тринадцатилетней сиреной.

Почему я стала сиреной? Я не имела ни малейшего понятия. У меня в голове вовсе не было никаких сексуальных мыслей. Я не хотела, чтобы меня целовали. Не мечтала, чтобы меня соблазнил принц или кинозвезда. По правде говоря, при всех этих губных помадах, косметике и округлых формах я была так же бесчувственна, как какое-нибудь ископаемое. Но, кажется, на окружающих я воздействовала прямо противоположным образом.

Мальчишки ухаживали за мной так, будто я была единственным существом женского пола во всей округе. Будучи подростками, они ограничивались прощальным поцелуем и неловким объятием в коридоре. На самом деле я без труда отражала атаки большинства ухажеров. В пятнадцать—восемнадцать лет парни не слишком настойчивые любовники. Я думаю, что, если бы опытные женщины не соблазняли их, мальчишки сохраняли бы невинность так же долго, как и девочки (если они сохраняют).

Среди моих ухажеров были, однако, и молодые люди, вступавшие между собой в реальное соперничество, а время от времени попадался даже настоящий «волк», с полным набором соблазнительной терминологии и планов. Этих было особенно легко дурачить, просто потому, что мне их не было жаль.

По правде говоря, я не чувствовала никакой обиды на них, даже на тех, которые портили мне прическу. Если уж говорить начистоту, я даже завидовала им. Я бы хотела желать чего-нибудь так же сильно, как они. Но я ничего не желала. Они могли с тем же успехом ухаживать за спящим в берлоге медведем.

Все мои поклонники говорили одно и то же, хотя и на разные лады. Это якобы была моя вина, что им хотелось целовать и обнимать меня. Некоторые утверждали, что причина во мне, в том, что я смотрю на них взглядом, полным страсти. Другие заявляли, что их завораживает мой голос. Многие сообщали мне, что я излучаю некие вибрации, которые валят их с ног. Я всегда считала, что они говорят о ком-то другом, не обо мне. Это все равно, как если бы они утверждали, что их привлекают мои бриллианты и рубины. Во мне не только не было никакой страсти, я просто-напросто не знала, что это такое.

Я часто лежала по ночам без сна, размышляя, почему эти мальчишки толкутся вокруг меня. Я этого не хотела. Я хотела бы играть в разные игры на улице, а не в спальне. Иногда я позволяла одному из мальчиков поцеловать меня, стараясь понять, в чем же смысл этого акта. Но не могла.

В конце концов я решила, что ребята так ко мне шьются потому, что я сирота и некому ни позаботиться обо мне, ни прогнать их. В результате я стала относиться к моим ухажерам очень холодно. Но ни холодность, ни откровенное пренебрежение, ни крики — «убирайтесь отсюда», «не приставайте ко мне», «не хочу целоваться с открытым ртом», — ни мое холодное отношение ничего не меняли. Мальчишки преследовали меня, словно я была вампиром с розой в зубах.

Девочки в школе тоже были проблемой, но тут я, по крайней мере, все понимала. Чем старше я становилась, тем сильнее они меня не любили. Теперь меня никто не обвинял в краже щетки для волос, десяти центов или ожерелья. Зато меня обвиняли в краже их молодых людей.

Тетя Грэйс посоветовала мне, как выйти из положения.

«Тебе надо замуж», — сказала она.

«Я слишком молода», — ответила я. Мне было тогда всего пятнадцать.

«Я так не думаю», — засмеялась тетя Грэйс.

«К тому же я не вижу никого, кто хотел бы взять меня замуж».

«Нет, такой человек есть», — парировала тетя Грэйс.

«Кто?»

«Джим», — ответила тетя Грэйс.

Так звали мистера Догерти. Он жил неподалеку. Он был взрослый, вежливый и даже симпатичный на вид.

«Но Джим ухаживает за моей "сестрой"», — недоумевала я.

«Но ведь это тебя, а не ее он пригласил на футбольный матч», — не сдавалась тетя Грэйс.

«Это было так безнадежно скучно, — ответила я. — Он такой же, как и все другие, только выше ростом и вежливее».

«Вежливость — очень большое достоинство мужчины», — не сдавалась тетя Грэйс.

«Дядя» и «тетя», с которыми я жила последнее время — моя девятая приемная семья, — помогли мне принять решение. Они готовились к переезду в другой город. Это значило, что придется вернуться в приют и ждать, пока не найдется очередная семья, готовая «удочерить» меня за пять долларов.

Я вышла замуж за Джима Догерти.

Первое следствие моего замужества — я стала еще меньше интересоваться сексом. Мой муж или этого не замечал, или не обращал на это внимания. Мы оба были слишком молоды, чтобы открыто обсуждать такую щепетильную тему.

На самом деле наш брак был своего рода дружбой с сексуальными привилегиями. Позднее я узнала, что многие браки только этим и ограничиваются. И что большинство мужей хороши как любовники, только если они обманывают своих жен.

Родителям Джима я не особенно нравилась, и я их за это не виню. Я была странной женой. Я не любила взрослых — я предпочитала лучше мыть посуду, чем сидеть и разговаривать с ними. Как только они начинали играть в карты или ссориться, я старалась выскользнуть из дома, чтобы поиграть с детьми на улице. Я любила общаться с мальчиками и девочками моложе меня. Я играла с ними до тех пор, пока муж не выходил и не звал меня домой.

Мой брак не причинил мне боли, но и не принес счастья. Мы с мужем редко разговаривали. И не потому, что мы ссорились. Просто нам нечего было сказать друг другу. Позднее я видела много супружеских пар, похожих на нас с Джимом. Я бы сказала, что самые прочные браки те, что скреплены молчанием.

Самое важное, что принес этот брак, он навсегда покончил с моим статусом сироты. За это я была благодарна Джиму. Он был моим Лохинваром8, освободившим меня от синих платьев и белых кофточек.

Все мои советчики оказались правы в том, что брак положил конец моей популярности как соблазнительницы. Мальчишки не приставали к миссис Догерти. Как будто роза выпала из моих губ».

* * *

Брак с Догерти оказался удобным для молодой девушки, но не стал важным событием в жизни Мэрилин. Супруги и спали-то вместе всего несколько раз: из-за начавшейся войны и незрелости молодых брак не был полностью реализован. Конец замужества был не за горами...

«В 1944 году Джим поступил в торговый флот, а я устроилась на фабрику, изготовлявшую парашюты. Мировая война разгорелась не на шутку. Сражения выигрывались и проигрывались. Музыкальные автоматы глотали монетки и наяривали модные песенки. У людей возбужденно горели глаза.

На работе я носила комбинезон. Я была удивлена, что начальство на этом настаивало. Наряжать девушек в комбинезон — все равно что заставлять их работать в трико, особенно если девушка умеет его носить. В роли инспектора парашютного цеха я словно опять оказалась на уроке математики. Мужчины увивались вокруг меня точно так же, как когда-то ученики старших классов.

С тех пор я поняла, что мужчины обычно обходят стороной замужних женщин и склонны относиться к чужим женам с уважением. Это не слишком хорошо говорит о замужних женщинах. Мужчины часто уважают тех, с кем им скучно. У большинства жен, даже у красивых, обычно тоскливое выражение лица, это потому, что их так сильно уважают.

Возможно, по моей вине мужчины на фабрике пытались назначить мне свидание и предлагали купить выпивку. Просто я не чувствовала себя замужней женщиной. Я была абсолютно верна мужу, который находился в плавании, но вовсе не потому, что любила его, или потому, что была особенно нравственна. Моя верность мужу была результатом моего равнодушия к сексу.

В конце концов Джим вернулся домой, и мы снова зажили вместе. Очень трудно помнить, что ты делала, говорила или чувствовала, когда тебе было смертельно скучно.

Джим был хорошим мужем. Он ни разу не обидел, не огорчил меня. Но была одна проблема — он хотел ребенка.

Мысль о малыше приводила меня в ужас. Я видела своего ребенка только как еще одну Норму Джин в сиротском приюте. Что-то обязательно случилось бы со мной. Джим бы меня бросил. И появилась бы еще одна маленькая девочка в синем платье и белой кофточке, которая жила бы в доме очередной «тети», мыла посуду и принимала последней ванну в грязной воде.

Я не могла объяснить это Джиму. Когда он засыпал рядом со мной, я лежала без сна и тихо плакала. Я не знала, кто это плачет, миссис Догерти или ребенок, которого она могла зачать. Но, наверное, это была Норма Джин, все еще живая, все еще одинокая и все еще хотевшая умереть.

Теперь я совсем иначе вижу эту идею — иметь ребенка. Я об этом постоянно мечтаю. Теперь я не думаю, что мой ребенок будет Нормой Джин. И я знаю, как буду его воспитывать — без лжи. Никто не будет обманывать мою девочку, никто и никогда. Я отвечу на все ее вопросы. А если я не буду знать ответа, я полезу за ответом в энциклопедию. Я расскажу ей все, что она захочет знать — о любви, о сексе, обо всем!

Но прежде всего — никакой лжи! Никакой лжи о существовании доброго Деда Мороза или о том, что мир полон благородных и честных людей, готовых прийти на помощь друг другу и творить только добро. Я расскажу ей, что в мире есть также мало чести и великодушия, как бриллиантов и радия.

Это конец моей истории о Норме Джин. Мы с Джимом развелись. Я сняла комнату в Голливуде и стала жить одна. Мне исполнилось девятнадцать, и я захотела понять, кто же я есть на самом деле.

Когда я написала «это конец истории о Норме Джин», я покраснела, как будто меня уличили во лжи. Этот несчастный, ожесточившийся, слишком рано повзрослевший ребенок всегда будет занимать место в моем сердце. Теперь, когда ко мне наконец пришел успех, я все равно смотрю на мир испуганными глазами Нормы Джин. Она повторяет: «Я никогда не жила по-настоящему, и меня никогда не любили». И я подчас в замешательстве думаю, что это не она, а я произношу эти слова».

* * *

Брак с Джимом Догерти продолжался четыре года. Но на самом деле они были вместе совсем мало: большую часть этих лет Джим провел в плавании. Семья мужа приняла Норму Джин очень тепло. В доме мужа она чувствовала себя уютно и помимо работы на фабрике довольно много помогала по хозяйству — убирала, стряпала. Была ли она счастлива? Вероятно. Любила ли она Джима? По всей видимости, да. Но вскоре после брака Джим ушел в море и отсутствовал более года. В 1945 году он вернулся, но через короткое время снова отбыл в плавание. О том, что действительно происходило между Джимом и Нормой Джин, лучше всего рассказали бы письма, которыми они обменивались, — их было более двухсот. Но пачка писем исчезла из дома Мэрилин Монро после ее смерти.

В мае 1946 года Норма Джин поехала в Лас-Вегас, где через шесть недель получила развод. Джим в это время был в море и даже ничего не знал о решении жены. Он узнал об этом гораздо позднее, когда получил короткое письмо от Нормы Джин и официальный документ о разводе за подписью судьи...

Свобода нужна была Норме Джин еще и потому, что киностудии и фотоагентства отказывались заключать договора с замужними актрисами и моделями, опасаясь их возможной беременности. А Норма Джин в это время начала всерьез думать о карьере фотомодели и актрисы. Ее фото стали появляться на обложках журналов и в рекламе. Эффектная блондинка с большой грудью привлекала внимание фотографов, но беда в том, что эти фотографы были по большей части начинающими или не слишком модными мастерами, которые сами искали возможности пробиться к известности и деньгам.

Начало голливудской карьеры Мэрилин было трудным, никто не спешил ей помочь.

Но Норма Джин без колебаний закрыла дверь в прошлое, решив пробиваться в неведомое, но манящее будущее.

В июле 1946 года Норма Джин посетила студию «XX век — Фокс». Вот как описал этот визит глава студийного отдела «новых талантов» Бен Лайон: «Я сидел у себя в кабинете, когда моя секретарша позвонила по внутреннему телефону и сообщила, что в приемной сидит молодая красивая девушка, которая не договаривалась о встрече. Я ответил: «Мэри, ты же знаешь, чтобы встретиться со мной, не нужно никакой договоренности. Пригласи ее». Молодая особа вошла в кабинет, и я попросил ее присесть к столу. Она была фантастически хороша, одета в отлично скроенное, хотя и недорогое платье, и ее золотистые волосы были рассыпаны по плечам... Должен признаться, мне не часто приходилось встречать такую привлекательную особу. Я спросил ее, чего она хочет, и она ответила, что мечтает работать в кино. Помню, я сказал: «Дорогая, ты уже в кино». Я стал ее расспрашивать и выяснил, что она живет в доме для бедных начинающих актрис. Это было своего рода общежитие, организованное женами кинобоссов, занимающихся благотворительностью. Я знал, что при такой внешности эта молоденькая девушка могла бы иметь дворец в Беверли-Хиллз, разъезжать на «кадиллаке» в мехах и драгоценностях. Видно, это порядочная девушка, подумал я».

Бен Лайон предложил Норме Джин предварительный семилетний контракт. Согласно контракту студия обязалась платить первые шесть месяцев 75 долларов в неделю. Все остальное будет зависеть от ее успехов. Норма Джин немедленно согласилась. Затем Бен Лайон позвонил режиссеру Уолтеру Лангу9 и попросил того в качестве дружеской услуги сделать пробную съемку. Пробный ролик был одобрен руководством студии. Так впервые Норма Джин получила контракт, который пришлось подписать тете Грэйс по той простой причине, что Норма Джин еще не достигла полного юридического совершеннолетия, то есть двадцати одного года, а тетя Грэйс была ее официальным опекуном.

К тому же времени относится и создание актерского псевдонима — Мэрилин Монро. Имя Мэрилин предложил тот же Бен Лайон, а Монро была девичьей фамилией ее матери.

Но путь к славе был долог и тернист. Пока что новая звездочка была одинока и не очень счастлива. Вот как будущая знаменитость описала этот период своей жизни.

«Прежде я была своего рода ребенком-невестой. Теперь я стала своего рода ребенком-вдовой. Казалось бы, многое случилось со мной за это время. Но в каком-то смысле ничего не изменилось, разве что мне было девятнадцать, а не девять, и я должна была искать работу.

Тот же инстинкт, что приводит утку к воде, привел меня в студии фотографов. Я получала работу, позируя для рекламы и оформления выставок. Главная проблема заключалась в том, что фотографы тоже искали работу. Найти человека, который хотел бы меня снимать, было намного легче, чем найти такого, который готов был платить за работу деньгами, а не обещаниями.

Но все же я зарабатывала достаточно, чтобы платить за квартиру и есть один раз в день, хотя временами на еду денег не хватало. Но это меня не волновало. Когда ты молод и здоров, небольшой голод не так уж и страшен.

Что было гораздо хуже, так это одиночество. Когда ты молод и здоров, одиночество представляется более серьезной проблемой, чем оно есть на самом деле.

Я с тоской смотрела вокруг. У меня не было ни родственников для семейного визита, ни друзей, чтобы пойти куда-нибудь развлечься.

Тетя Грэйс и тетя Ана тяжело трудились, зарабатывая на пропитание и оплату жилья. Когда я звонила, они жалели меня и были бы рады помочь. Но я знала, как они нуждаются, и не ходила к ним в гости, разве что у меня заводились деньжата, и я могла повести их в ресторан или в кино.

Я была совершенно одна. Когда я вечером возвращалась домой, улицы были ярко освещены и полны народу, и я с завистью смотрела на людей, говорящих друг с другом и куда-то спешащих. Я бы хотела знать, куда они торопятся и как люди себя чувствуют, когда им есть куда и к кому пойти.

Конечно, всегда находились мужчины, готовые скрасить одиночество девушки. Они кричали: «Привет, крошка!», когда ты проходила мимо. И если ты не реагировала, они глумливо восклицали: «Заносишься, детка?»

Иногда они шли за мной и старались поддержать односторонний разговор: «Ты отлично выглядишь, милочка! Как насчет прошвырнуться куда-нибудь — выпить и потанцевать». Пройдя квартал и не видя ответной реакции, они начинали злиться, сквернословить и, наконец, отставали, грубо выругавшись напоследок.

Я никогда им не отвечала. Я даже жалела их. Ведь они были так же одиноки, как и я. Я не отвечала на их тротуарные приставания не из каких-то высоконравственных соображений, просто я не желала, чтобы меня использовали. Норму Джин постоянно использовали, говорили ей — сделай то, сделай это, иди туда, убери кухню и держи язык за зубами, что бы ты ни чувствовала. Каждый командовал Нормой Джин. И если она не слушалась, ее тут же отправляли обратно в приют.

Эти одиноко стоящие на тротуарах «волки», надеявшиеся подцепить чувиху с помощью восклицаний типа «Привет, крошка!», звучали как голоса из прошлого, звавшие меня к тем временам, когда я была никем, когда меня сначала использовали, а потом игнорировали.

В один прекрасный вечер я познакомилась с мужчиной в ресторане. Мы вышли вместе, и он продолжал говорить со мной на улице. Он был первым, кто говорил со мной достаточно долго, и я охотно его слушала.

«Этот город сильно изменился за последние сорок лет, — сказал он. — Там, где мы сейчас идем, когда-то обитали индейцы. Здесь были прерии. Чтобы добраться куда-нибудь, приходилось ехать верхом на лошади».

«А вы что же, жили здесь сорок лет назад?» — спросила я.

«Конечно, — ответил он. — Как ты думаешь, сколько мне лет?»

«Лет шестьдесят».

«Мне стукнуло семьдесят семь, — поправил он меня. — Меня зовут Билл Кокс. Ты куда-нибудь торопишься?»

Я ответила, что нет, никуда не тороплюсь.

«Так не завалиться ли нам ко мне и моей женушке? — предложил он. — Я живу неподалеку. Она не слишком жалует ночную жизнь, так что я несу ей сэндвич».

Так я подружилась с Биллом Коксом и его женой. Иногда по вечерам мы гуляли по освещенным улицам все вместе, но чаще Билл и я прогуливались вдвоем. Он рассказывал главным образом об американо-испанской войне10, в которой принимал участие, и об Аврааме Линкольне11. Эти темы его особенно волновали.

Я никогда прежде не слышала об американо-испанской войне. Наверное, я пропустила школу, когда ее проходили на уроке истории.

Билл Кокс подробно рассказывал о войне, ее причинах и сражениях. От него я узнала и о жизни Авраама Линкольна — от рождения до смерти. Я не чувствовала себя одинокой, и тротуарные «волки» не приставали ко мне.

Однажды вечером Билл сообщил мне, что возвращается в Техас.

«Я немного нездоров, — объяснил он, — и не хочу умереть нигде, кроме Техаса».

Из Техаса он прислал мне несколько писем. Я на них ответила. А потом пришло письмо его жены с известием, что Билл умер в доме для ветеранов. Я прочла это письмо в ресторане, где мы познакомились, и рыдала по дороге домой. Голливудские улицы казались мне еще более одинокими без Билла Кокса, Сан-Хуана12 и Авраама Линкольна».

* * *

«Хуже всего было по воскресеньям. По воскресеньям было невозможно искать работу или притворяться, что тебе нужно что-то купить в магазине. Можно было только ходить по улицам с деловым видом.

В одну из таких прогулок я обнаружила место, куда можно было ходить по воскресеньям. Это был железнодорожный вокзал. На вокзал приходили поезда со всей страны. Это было красивое здание, и там всегда было полно людей, тащивших чемоданы и малышей.

С тех пор я обычно приходила туда по воскресеньям и проводила там почти весь день. Я наблюдала за людьми: как они приветствовали друг друга, когда толпа с подошедшего поезда вываливалась в зал ожидания. Или прощались.

В большинстве своем это были небогатые люди. Хотя там и сям появлялись и хорошо одетые пассажиры. Но все же по преимуществу поезда привозили и увозили бедняков.

Наблюдая за ними, можно было многое узнать. Я замечала, как красивые жены обожают своих невзрачных мужей, а красавцы мужья обожествляют своих ничем не примечательных жен. Я наблюдала за людьми в поношенной одежде, нагруженных мешками и с тремя-четырьмя висящими на них детьми. Но когда они встречали родных, их лица освещались необыкновенным светом, как рождественская елка. И я видела скромных мужчин и женщин, толстых и старых, которые целовались с такой нежностью, будто они любовники из фильма.

Кроме вокзала, можно было еще стоять на углах улиц и слушать речи ораторов. По большей части это были выступления религиозного характера. Я стояла там часами, слушая проповедников. Они ораторствовали, взгромоздясь на ящики. Речь всегда шла о Боге, и проповедник призывал слушателей отдать Ему свои души и свою любовь.

Я наблюдала за толпой, когда проповедник выкрикивал, как сильно Бог любит людей и как они должны вести себя по отношению к Богу. Лица слушателей почти ничего не выражали, просто усталые лица людей, которым было приятно знать, что кто-то их любит.

Когда наступало время сбора пожертвований, я выскальзывала из толпы. У меня, как правило, не было и десяти центов на трамвай. Но иногда, в приливе чувств, я бросала в шапку полдоллара.

У меня появилась привычка не подкрашиваться, не причесываться и не надевать чулки по воскресеньям. Мне казалось, что так я буду больше сливаться с толпой на вокзале и со слушателями проповедников. Что касается одежды, то тут мне нечего было беспокоиться, что я слишком наряжена.

Однажды воскресным утром, когда я кружила по прилегавшим к вокзалу улицам в поисках очередного проповедника, ко мне обратился парень в солдатской шинели.

«Помогите инвалидам войны, — сказал он. — Дайте изуродованным войной героям шанс выжить».

В руках у него был ящик, полный карточек с наклеенными на них небольшими жестяными звездочками.

«Пять серебряных звездочек за пятьдесят центов, — продолжал солдат. — Купите и подарите своим друзьям, чтобы они помнили о наших раненых ветеранах».

Я заметила, что парню лет двадцать пять и он говорит с серьезным выражением лица.

«Простите, но я не могу ничего купить, — сказала я ему. — У меня совершенно нет денег».

«Всего пятьдесят центов, — настаивал он. — Только и всего — пять звездочек за пятьдесят центов. Разве вы не хотите помочь искалеченным ветеранам?»

«Я бы очень хотела, — ответила я, — но у меня нет даже на трамвай. Мне придется идти домой пешком».

«Не может быть. У вас нет даже десяти центов?»

«Сегодня нет, — ответила я. — Я получу немного денег завтра, и если я тогда вас увижу, я с удовольствием куплю ваши серебряные звездочки».

Я заметила, что мы идем вместе. Он закрыл ящик с карточками.

«Я не позволю вам купить эти звездочки, если мы встретимся», — внезапно заявил он решительным голосом.

«Почему?»

«Да потому что это обман. Деньги не идут раненым солдатам. Половину пожертвований получаю я, а остальное забирает парочка мошенников, на которых я работаю. Куда вы сейчас?»

«Иду послушать проповедника где-нибудь на углу».

«Один такой работает в двух кварталах отсюда. Я там уже был и собрал три доллара».

Я промолчала.

«Я действительно ветеран войны, — продолжал солдат. — Это правда. Я воевал во Франции и Германии. Пехота. Почему я работаю на этих мошенников? Да потому что не могу вернуться домой. Мой папаша зовет меня, но я не хочу».

«Почему же вы не хотите?»

«Отец считает, что я должен работать на его ферме, — пояснил солдат. — Он фермерствует в Огайо. А я сказал ему: «Не желаю быть жалким фермером и провести жизнь впустую, как ты». Мы сцепились, и я удрал. Некоторое время лодырничал, а потом встретил этих проходимцев со звездочками. Они поставили мне пару кружек пива, и я вступил с ними в долю. Это легкие деньги».

Некоторое время мы шли молча. Потом он остановился.

«Давай постоим здесь, я хочу спросить тебя кое о чем».

Мы стояли перед продуктовой лавкой. И он первый раз мне улыбнулся.

«Вот что я хочу тебя спросить, — сказал он. — Не выйдешь ли ты за меня замуж?»

Я не ответила.

«Нет, серьезно! — заволновался парень. — Если ты выйдешь за меня, я вернусь с тобой на ферму к отцу. И стану фермером. Это не так уж плохо. Там есть городок неподалеку, милях в двадцати. Что ты на это скажешь?»

«Ты даже не знаешь, кто я и что я», — ответила я.

«Ты мне нравишься, — сказал он. — Я встречал многих девушек. В тебе есть что-то такое, что мне по душе. Ты не такая, как все».

«Нельзя предлагать первой встречной выйти за тебя замуж, — сказала я, — не то у тебя будет масса неприятностей».

«Каких неприятностей?»

«А что, если она плохой человек, или даже преступница, или что-то в этом роде?»

Он посмотрел на меня долгим взглядом и ответил:

«Ты не преступница или что-то в этом роде. Я готов рискнуть. У меня хватит денег, чтобы добраться до фермы. Ну так как —пойдешь за меня?»

Я покачала головой, мне было трудно говорить. Сердце заныло в груди. Этот молодой солдат, продававший фальшивые карточки, был так пронзительно одинок, что мне хотелось разрыдаться.

Я сжала его руку и сказала: «Я не могу выйти за тебя замуж» — и быстро ушла. Он не пошел за мной.

Когда я оглянулась, я увидела, как он открыл крышку своего ящика и направился к толпе на ближайшем углу».

* * *

«Ты сидишь одна. За окнами вечер. Вереницы машин, шелестя дорогими шинами, мчатся вдоль Голливудского бульвара. Они напоминают бесконечную череду светлячков. Ты голодна и ты убеждаешь себя: «Диета полезна для талии. Нет ничего прекраснее, чем плоский живот».

И ты громко повторяешь задание учителя дикции: «Ариадна поднялась со своего кресла в снегах акракаронианских гор».

И еще:

«Здравствуй, дух веселый!
Взвившись в высоту,
На поля, на долы,
Где земля в цвету,
Изливай бездумно сердца полноту!»13

Каждый урок стоит доллар. За доллар можно купить пару чулок или один гамбургер. Но ни колготки, ни гамбургер никогда не сделают тебя актрисой. Уроки дикции могут. Так что с голыми ногами и пустым желудком ты повторяешь согласные: «Здравствуй, дух веселый...»

Глядя на голливудскую ночь, я часто думала: «Наверное, тысячи девушек сейчас сидят в одиночестве, мечтая, как и я, стать кинозвездой. Но меня это не тревожит, потому что моя мечта самая сильная».

Чтобы сильно мечтать, не нужно знать ничего особенного. Я ничего не знала об актерском мастерстве. Я не прочитала ни одной книги об этом, не пыталась играть и ни с кем не обсуждала эту тему. Мне было стыдно признаваться в своей мечте тем немногим людям, которых я знала. Я говорила, что надеюсь зарабатывать на жизнь, став моделью. Я звонила во все модельные агентства и время от времени получала работу.

Но я никогда не расставалась с моим секретом — мечтой стать актрисой. Это все равно как сидеть в тюремной камере и смотреть на дверь с надписью «Выход здесь».

Работа актера — это было что-то светлое и прекрасное. Что-то вроде ярких красок, которые Норма Джин видела в своих мечтах. Это не было искусство. Это было как игра, в которую ты играешь, чтобы вырваться из мрачной, хорошо знакомой тебе действительности и очутиться в мирах, столь разноцветных и ярких, что твое сердце начинает биться в груди при одной мысли о них.

Когда мне было восемь лет, я часто по ночам смотрела из окон приюта и видела огромную освещенную вывеску — «Киностудия Р.К. О. Радио». Я ненавидела эту надпись. Она напоминала мне запах клея. Однажды моя мама взяла меня на студию, где она работала. Запах клея, которым она склеивала кинопленку, долго держался у меня в носу.

Это был нос Нормы Джин. У начинающей актрисы Нормы Догерти таких чувств к названиям студий не было. Для нее эти названия были маяками Земли Обетованной — земли Ингрид Бергман, Клодет Кольберт, Джоан Кроуфорд, Бетт Дейвис, Оливии де Хэвиленд, Джин Тьерни, Дженифер Джонс14.

Так это было, когда я сидела в одиночестве в своей голливудской комнатушке. Я засыпала голодная и просыпалась голодная. И я думала, что все актеры и актрисы — это гении, сидящие на крыльце Рая — в фильмах».

* * *

«Я никогда ничего не читала о Голливуде, который я узнала в эти первые годы. Ни намека на тот Голливуд, что в журналах для поклонников кинозвезд. Если есть какие-то книги на эту тему, то я, должно быть, их пропустила, как и несколько миллионов других не прочитанных мною книг.

Голливуд, который я знала, был Голливудом неудачников. Почти все, с кем я встречалась, страдали от недоедания или пытались покончить с собой. Это как строчка из стихотворения: «Вода, вода, кругом вода, но нет ни капли для питья»15. Слава, слава повсюду, но всё не для нас!

Мы питались в дешевых забегаловках... Часами ожидали в приемных. Мы были самым красивым племенем нищих, которые когда-либо наводняли город. И нас было множество! Победительницы конкурсов красоты, самоуверенные студентки колледжей, доморощенные соблазнительницы из каждого штата, девушки городские и деревенские... Из актерских школ, передвижных трупп и одна — из сиротского приюта.

И вокруг нас крутились хищники. Не те крупные «волки» за студийными воротами, а маленькие — агенты без офисов, занятые поисками талантов, пресс-агенты без клиентов, люди, организующие контакты, у которых не было никаких контактов, менеджеры... Дешевые кафе были всегда полны такими типами, обещавшими златые горы, если ты согласишься на их условия. Их знаменем, как правило, была грязная простыня.

Я всех их встречала. Их окружал ореол фальши и неудач. Одни были злобные, другие — мошенники. Но это был единственный доступный путь приблизиться к кино, хотя было совершенно ясно, что они были так же далеки от кино, как Земля от Марса. И вот ты садилась с ними за стол, слушала их враки, обсуждала фальшивые проекты, и ты видела Голливуд их глазами — переполненный бордель, веселая карусель с кроватями вместо деревянных лошадей.

Среди фальшивых и провалившихся случались также и бывшие. По большей части актеры и актрисы, выпавшие из обоймы — никто не знал, как и почему это случилось, и прежде всего не знали они сами. Все они, конечно, играли «главные роли», в их альбомах было множество кинокадров и автографов. Из них так и сыпались разного рода истории о встречах с Голдвином, Зануком, Майером, Селзником, Шенком, Уорнером, Коном16. Они отирались вокруг этих деятелей и вели о них долгие разговоры. Часами, сидя в дешевом кафе за кружкой пива, они вспоминали великих мира сего, называя их по именам: «Сэм сказал мне», «Я объяснил Л Б» (Льюис Б. Майер. — В.Г.), «Никогда не забуду восторга Дэррила» (Занук. — В.Г.) после просмотра отснятого материала»...

Когда я вспоминаю этот отчаявшийся, лживый, охотящийся за каждой копейкой Голливуд, который я знала всего только несколько лет назад, у меня возникает ностальгия по прошлому. Это было гораздо более человечное место, чем те райские кущи, что я вымечтала и нашла. Люди, обитавшие в том мире, все эти дутые фигуры и неудачники, были на самом деле гораздо более колоритны, чем великие продюсеры и режиссеры или знаменитые актеры, которых мне довелось вскоре узнать.

Даже мошенники, которые раскидывали вокруг меня сети и устраивали ловушки, кажутся мне более приятными и добродушными типами. Вот, например, фотограф Гарри, снимавший меня, когда у него появлялись денежки, чтобы купить пленку.

«Я знаю одного действительно «горячего» агента, который просто без ума от тебя, — однажды подкатился ко мне Гарри. — Он увидел одно твое фото, и у него прямо-таки крыша поехала. И он не прохиндей какой-нибудь. Он был большим человеком в Будапеште».

«Что значит «большой человек», Гарри?»

«Продюсер. Тебе знакомо такое имя — Рейнгардт?»17

«О, да!»

«Так вот, он был вторым после Рейнгардта, — пояснил Гарри. — Тебе он понравится. Он мыслит крупными категориями».

На следующий вечер мы втроем сидели в дешевом кафе. Владелец заведения прекрасно знал, что нам не нужен официант: мы с Гарри не раз здесь бывали. Третий человек за нашим столиком, мистер Ласло, с точки зрения владельца также не представлял интереса. Мистер Ласло был толст, небрит, лыс, со слезящимися глазками. Воротничок его рубашки немного протерся. Но он был отличным собеседником. Он говорил с потрясающим акцентом. Трудно было представить, что такой высококультурный человек мог быть не удел. Но я знала, что это именно так, иначе он не сидел бы здесь с Гарри и со мной.

«Значит, ты хочешь стать знаменитой актрисой?» — спросил он.

Я кивнула.

«Отлично, — продолжал мистер Ласло. — А что ты скажешь, если ты не только станешь знаменитой, но у тебя будет своя собственная студия и ты будешь сниматься только в картинах самого высокого класса. Никакого ширпотреба, только искусство, настоящее искусство».

«Это было бы прекрасно», — согласилась я.

«Хорошо. Теперь я знаю, чего ты хочешь».

«Подожди, пока не услышишь его идею, — сказал Гарри. — Я тебе говорил, что он мыслит по-крупному».

«В Будапеште, — начал свой рассказ мистер Ласло, — если мне нужны были несколько тысяч долларов, я просто звонил в банк, и мне присылали вагон денег». Он погладил мою руку. «Ты красавица. Я хотел бы пригласить тебя на такой обед, какой я имел каждый вечер в Будапеште».

«Я уже пообедала», — сказала я.

«Тебе везет, — вздохнул мистер Ласло. — Но прежде чем перейти к делу, скажи мне, тебя действительно интересует мой проект?»

«Я еще не слышала, что вы предлагаете».

«Ты готова выйти замуж?» — спросил мистер Ласло.

«За кого?»

«За миллионера, — сказал мистер Ласло. — Он просил меня задать тебе этот вопрос».

«Он меня знает?»

«Он видел твои фотографии, — сказал мистер Ласло, — и выбрал тебя из пятидесяти претенденток».

«Я и не знала, что участвовала в конкурсе».

«Кроме шуток, — сказал Гарри. — Речь идет о серьезном финансировании».

«Джентльмену, который хочет на тебе жениться, — продолжал мистер Ласло, — семьдесят один год. У него высокое кровяное давление. И ни одного живого родственника. Он один на всем белом свете».

«Это звучит не слишком соблазнительно», — сказала я.

«Дитя мое, — проговорил мистер Ласло и взял мою руку. Его собственная рука дрожала от едва сдерживаемых эмоций. — Ты унаследуешь всё через шесть месяцев. А может, и раньше».

«Вы имеете в виду, что он умрет после свадьбы?»

«Стопроцентная гарантия!» — воскликнул мистер Ласло.

«Но ведь это похоже на убийство».

«Через полгода ты будешь вдовой с двумя миллионами долларов, — воскликнул мистер Ласло. — Ты возьмешь себе первый миллион, а второй мы разделим поровну с Гарри».

В ту ночь я не могла уснуть. Я бы никогда не вышла замуж или даже не согласилась встретиться с умирающим миллионером. Но было увлекательно просто думать о миллионе. Почти неделю я воображала себя в замке на холме с бассейном и сотней купальников.

Мистер Ласло был одним из самых симпатичных мелких мошенников, которых я встречала в те дни. Множество других были гораздо менее симпатичны. Один из таких — Джон Сильвестр.

Как-то в моей комнате зазвонил телефон.

«Это говорит Джон Сильвестр, — сказал некто, — вы меня не знаете, а я ищу актеров для мистера Сэмюэля Голдвина»18.

Я только успела проговорить дежурное: «Как поживаете?»

«Нам нужна девушка вашего типа для одной из сцен нового фильма Голдвина. Роль небольшая, но очень важная».

«Вы хотите встретиться сейчас же?» — спросила я.

«Да, я подхвачу вас через несколько минут. Я неподалеку. И мы поедем на киностудию».

«Я буду ждать внизу».

Я стояла у подъезда моего дома и дрожала от возбуждения. Вот наконец-то это случилось. Я не подведу. Пусть только они впустят меня, и никакие силы не заставят меня выйти оттуда. Важная роль! В фильме Сэма Голдвина! А он делает самые лучшие фильмы. И он создает кинозвезд.

Машина остановилась, человек средних лет улыбнулся мне.

«Садитесь, мисс Догерти», — сказал он.

Я села. Мы подъехали к задним воротам киностудии Голдвина.

«Я всегда пользуюсь этим входом, ближе и удобнее», — сказал мистер Сильвестр.

Часы показывали семь вечера, и вокруг не было ни души.

«Мы пройдем в мой кабинет, — сказал мистер Сильвестр, бережно держа меня под руку. — Там я вас послушаю».

Мы прошли вниз и по коридору. Мистер Сильвестр остановился перед какой-то дверью.

«Надеюсь, они не заперли дверь, — сказал он. — Нет, все еще открыто».

Я заметила, что табличка на двери гласила: «Дуган». «Мы с Дуганом делим эту комнату для прослушиваний», — объяснил мистер Сильвестр, поглаживая меня по спине.

Это был хорошо обставленный кабинет. Мистер Сильвестр попросил меня присесть на диван.

«Что вы хотите, чтобы я прочитала?» — спросила я.

Мистер Сильвестр взял со стола сценарий и передал мне. Первый раз в своей жизни я держала в руках настоящий киносценарий.

«Что именно вы хотите, чтобы я прочитала?» — От волнения я с трудом ворочала языком. Я думала: «Возьми себя в руки. Ты актриса. Твое лицо не должно дергаться».

«Попробуйте один из длинных монологов», — посоветовал мистер Сильвестр.

Я взглянула на него с удивлением. Казалось, он волновался не меньше меня. Я открыла текст и начала читать.

«Пожалуйста, приподнимите немного вашу юбку», — прервал меня мистер Сильвестр.

Я приподняла подол платья до колен и продолжала читать.

«Еще повыше, прошу вас», — повторил мистер Сильвестр.

Я приподняла подол выше колен, продолжая читать без остановки.

«Я всегда буду любить вас, Альфред, — декламировала я неестественным голосом, каким обычно произносила упражнения по дикции, — что бы со мной ни случилось!»

«Еще повыше», — командовал мистер Сильвестр.

Я думала, что он спешит и хочет одновременно проверить и мои актерские данные, и мою фигуру. Продолжая читать сценарий, я подняла юбку так высоко, что открыла бедра. И тут внезапно мистер Сильвестр очутился на диване. Долю секунды я была так ошарашена, что не могла пошевелиться. Я все поняла. Операция была блефом. Он не работал у Голдвина. Это не его кабинет. Он использовал трюк с прослушиванием, чтобы заманить меня на диван. Я сидела на диване с поднятым платьем и драгоценным сценарием в руках, а мистер Сильвестр тем временем продолжал меня лапать. Но когда первый шок прошел, я вскочила, вдарила ему между глаз, что есть силы двинула его в грудь, топнула каблуком по его ступне — и бросилась вон из здания.

Еще довольно долго голос мистера Сильвестра преследовал меня, как будто это и был подлинный голос Голливуда: «Выше, выше, выше».

* * *

В рассказах о Голливуде, о первых шагах карьеры молодой начинающей актрисы проявился острый, ироничный взгляд Нормы Джин, еще не ставшей Мэрилин Монро. С этих первых шагов проявились те конфликтные отношения, которые определили всю будущую творческую жизнь актрисы.

«В Голливуде добродетель девушки гораздо менее важна, чем ее прическа. Тебя ценят по тому, как ты выглядишь, а не за то, что ты есть. Голливуд — это место, где тебе платят тысячу долларов за поцелуй и пятьдесят центов за твою душу. Я знаю, потому что я достаточно часто отвергала тысячу долларов, предпочитая пятьдесят центов.

И вовсе не потому, что я такая высоконравственная. И не потому даже, что я видела, что случалось с девушками, которые принимали деньги от мужчин, становились их содержанками. С такими девушками случалось то же, что могло бы случиться и при других обстоятельствах. Иногда их прогоняли, и им приходилось искать новых любовников. Или они попадали в светскую хронику, потому что им удавалось оказаться в нужное время в нужном место, и в результате они получали работу на киностудии. Или, прыгая несколько лет из одной постели в другую, они, в конце концов, встречали кого-то, кто искренне влюблялся в них, и они выходили замуж и рожали детей. Несколько таких звездочек даже стали знаменитыми.

Может быть, все происходит иначе в других местах, но в Голливуде «быть добродетельной» звучит так же странно, по-детски, как «заболеть свинкой».

Может быть, из-за монетки пяти центов, которую когда-то дал мне мистер Киммель, или из-за пяти долларов, за которые меня отдавали «напрокат» семьям бедняков, но только мужчины, пытавшиеся соблазнить меня деньгами, вызывали у меня отвращение. Их было много. И каждый раз, когда я отвергала их домогательства, моя цена повышалась.

Я была молоденькая фигуристая блондинка. Я научилась говорить хрипловатым голосом, как Марлен Дитрих19, и ходить, слегка покачивая бедрами. И я умела выразительно взглянуть на мужчину, когда хотела. И хотя все эти мои «умения» не приносили мне работу, они привлекали немало «волков», свистевших мне вслед. Среди них были не только мелкие «волки», мошенники с потертыми манжетами, но встречались и настоящие богачи, готовые выписывать чеки.

Я каталась в их роскошных машинах, проводила с ними время в модных кафе, где я обычно жрала, как лошадь, чтобы наесться на всю неделю и реже ходить в дешевые столовки. И я посещала с ними богатые дома в Беверли-Хиллз и сидела рядом, пока они пили джин и играли в покер. Я никогда не чувствовала себя легко и комфортно ни в этих домах, ни в модных кафе. Главным образом потому, что моя одежда выглядела особенно убого в таких шикарных местах. Я должна была сидеть так, чтобы не были видны спущенные стрелки на моих чулках, и по той же причине я держала в тени мои локти.

Мужчины любят покрасоваться перед друзьями и поклонницами высокими ставками в игре. Я смотрела, как они передают другу другу купюры в сто и даже тысячу долларов, и на душе было горько. Я помнила, как много значили для тех, кого я знала, четвертак и даже десять центов. И как осчастливили бы их десять долларов. И как сто долларов могли изменить их жизнь.

Когда мужчины, смеясь, совали в карман тысячу выигранных в карты долларов, будто это бумажная салфетка, я вспоминала, как мы с тетей Грэйс стояли в очереди в булочную Холмса за кульком вчерашнего хлеба, которого нам хватало на неделю. И я помнила, как тетя Грэйс целых три месяца не могла заменить разбитое стекло в очках, потому что у нее не было пятидесяти центов. Я помнила все звуки и запахи бедности, страх в глазах людей, потерявших работу, и то, как они экономили и были готовы на любой тяжкий труд, чтобы выжить. И я видела свою всегдашнюю одежду — синее платье и белую кофточку, в которых я вышагивала две мили до школы — в дождь, снег и жару, — потому что не было нескольких центов на автобус.

Нельзя сказать, что эти мужчины мне не нравились из-за их богатства или потому, что они безразлично относились к деньгам. Но что-то сжимало мое сердце, когда я видела, как легко они расстаются с тысячами долларов, которые так же легко им достались.

Как-то вечером один такой богач сказал мне: «Я куплю тебе несколько платьев и меховых пальто и еще много всякого. Ты сможешь снять квартиру в престижном районе, и я буду давать тебе деньги на содержание. И ты даже не должна будешь ложиться со мной в постель. Все, что я прошу, чтобы ты ходила со мной в рестораны, на приемы и вела себя так, словно ты моя девушка. И я всегда буду прощаться с тобой около твоей квартиры и никогда не попрошу тебя впустить меня внутрь. Это будет только видимость нашей связи. Что ты на это скажешь?»

Я ему ответила: «Я не люблю мужчин с такими сногсшибательными планами. Я предпочитаю откровенных «волков». Я знаю, как с ними обращаться. Но я всегда нервничаю, имея дело с лжецами».

«Почему ты думаешь, что я тебя обманываю?» — удивился он.

«Потому что, если бы ты не хотел меня, ты бы не пытался меня купить».

Я не брала их деньги, и они не могли войти в мою комнату. Но я продолжала ездить в их роскошных машинах и сидеть рядом с ними в модных заведениях. Ведь всегда был шанс, что работа или какой-нибудь «не-волк» найдут тебя. А кроме того — еда! Я никогда не стеснялась, когда появлялась возможность наесться досыта. Еда не входила в сделку».

* * *

«Моей главной проблемой — кроме еды, покупки чулок и платы за квартиру — был автомобиль. Я сделала первый взнос за маленькую подержанную машину. Но я все еще была должна 150 долларов, а взять их было неоткуда.

Через месяц я получила письмо: если я не уплачу 50 долларов, то компания заберет у меня машину. Я спросила знакомую девушку из актерского отдела киностудии, что означает эта угроза, и она мне объяснила. Еще через месяц человек постучал в дверь, показал документы и забрал машину.

«Как только вы внесете 50 долларов, — сказал он, — компания будет счастлива вернуть вам машину».

Искать работу в Голливуде без машины — это все равно что пожарнику тушить огонь без пожарной кишки. Каждый день надо посетить по крайней мере дюжину киностудий и агентов, и все они находятся далеко друг от друга, в разных районах города.

Визиты на киностудии и к агентам редко приносили результаты. Обычно ты сидишь в приемной актерского отдела. Сотрудник выходит, осматривает группу ожидающих и объявляет: «Сегодня ничего нет. Оставьте ваши имена и телефоны». И это было еще ничего, если произносилась вторая фраза. Обычно они ограничивались первой.

В агентстве было несколько сложнее: агенты не были так откровенны, как сотрудники актерского отдела. Агенты предпочитали поводить тебя за нос, сделать несколько фальшивых звонков, пообещать что-то и попытаться тебя потискать. Как правило, ничего из этого не получалось, но все равно приходилось являться туда постоянно, так как у агентов были связи, и иногда, если повезет, можно было получить разовую работу.

Сценарист Ринг Ларднер20 написал как-то сюжет о двух девушках, которые поднакопили деньжат и отправились на Палм-Бич во Флориду, чтобы покрутиться среди высшего общества этого знаменитого курорта. Они поселились в шикарной гостинице, и каждый вечер «прогуливались по веранде и получали удовольствие, ловя взгляды знаменитостей, смотревших на них свысока». Так же было и со мной. Но, конечно, без машины оставалось очень мало шансов для подобных прогулок.

Я предпринимала все возможное, чтобы вернуть машину. Я разыскивала шерифа Лос-Анджелеса, вела переговоры с компанией, где я купила машину. Я даже подумывала: а не позвонить ли нескольким знакомым миллионерам, но не могла себя заставить. Когда я стала набирать один из таких номеров, жаркая волна гнева захлестнула меня, и я бросила трубку. Я понимала, что это не совсем нормально, но единственное, что я могла, это броситься на кровать и зареветь. Я рыдала, и кричала, и стучала кулаками по стене, словно пыталась вырваться откуда-то. Потом я тихо лежала день или два, ничего не ела и думала только о смерти, как будто я снова была Нормой Джин и смотрела из окна приюта.

Потом зазвонил телефон. Это был знакомый фотограф по имени Том Келли. Он и его жена Натали хорошо ко мне относились. Том когда-то снимал меня для рекламы пива.

«Приезжай, — сказал он, — есть работенка».

«Это немножко отличается от обычной рекламы, — сказал Том, когда я приехала. — Но заплатят 50 долларов, если согласишься».

Еще раньше я рассказала Тому и Натали о проблеме с машиной.

«За полсотни я готова прыгнуть с крыши», — сказала я.

«Эти снимки для календаря, — объяснил Том. — И ты должна быть обнаженной».

«То есть как — совсем?» — спросила я.

«Именно, — подтвердил фотограф. — Но только это не будет что-то вульгарное. Ты идеально подходишь для такой работы: у тебя отличное тело, и ты не знаменита. Тебя никто не узнает».

«Да, ты прав, я не знаменита», — согласилась я.

«Все было бы иначе, если бы ты была маленькой звездочкой или что-то в этом роде, — вступила в разговор Натали. — Тогда тебя могли бы узнать на фотографии».

«С тобой же нет никаких проблем, — повторил Том. — Это будет просто фотография прекрасной незнакомки».

Я провела, позируя, несколько часов. Сначала было как-то не по себе, у меня даже стучало в висках. Сидя обнаженной перед камерой и принимая разные позы, я вспоминала свои детские мечты. Мне было грустно, ведь это была единственная моя мечта, ставшая реальностью. Но через некоторое время грустные мысли оставили меня. Мне нравилось мое тело. Я была рада, что из-за безденежья почти не ела последние дни. На фото будет виден мой плоский, как доска, живот. И что плохого может принести фотография обнаженной «прекрасной незнакомки»?

Люди странно относятся к обнаженному телу, как, впрочем, и к сексу. Обнаженное тело и секс — самые обычные вещи в мире. Но люди реагируют на них так, словно такое существует только на Марсе. Я думала об этом, позируя, но все же одна мысль не выходила у меня из головы. А что, если я когда-нибудь стану актрисой? Кинозвездой? И кто-нибудь увидит меня на календаре и узнает?

«Что это ты такая серьезная?» — спросил Том.

«Подумала кое о чем», — ответила я.

«О чем же?»

«Не стоит рассказывать. Я сумасшедшая. У меня бывают разные безумные мысли».

На следующий день я получила свою машину и могла снова носиться со студии на студию за обычной дозой унижений».

Примечания

1. Рассказы Мэрилин Монро из книги «Моя жизнь» даются в переводах Валерия Головского.

2. «Стелла Даллас» (1937) — фильм режиссера Кинга Ви-дора. В заглавной роли снялась Барбара Стенвик.

3. Кларк Гейбл (1901—1961) — знаменитый голливудский актер. Снялся в 60 фильмах. Его последняя роль — в фильме «Неприкаянные» (1960), где он работал вместе с Мэрилин Монро.

4. Фредерик Марч (1887—1975) — известный актер кино, снявшийся в более чем 70 фильмах, в том числе — «Доктор Джекиль и мистер Хайд» (1932), «Отверженные» (1935), «Лучшие годы нашей жизни» (1946), «Смерть коммивояжера» (1951), «Пожнешь бурю» (1960), «Семь дней в мае» (1964).

5. По свидетельству сводной сестры Нормы Джин, Бернис Бэйкер, рояль фирмы Фрэнклин был черным. Смотри: Bernice Baker Miracle. My sister Marilyn. 1994, p. 7.

6. Буффало Билл — прозвище Уильяма Коди (1846—1917) — легендарный участник Гражданской войны в США, разведчик прерий, герой романов и — с 1872 года — актер, игравший самого себя. В 1883 году создал популярное шоу «Дикий Запад», принесшее ему широкую известность и массу денег.

7. Джоан Кроуфорд (1904—1977) — звезда американского кино. Снималась с 1925 года. Приобрела известность в ролях сильных, целеустремленных карьеристок. В 1945 году получила «Оскара» за роль в фильме «Милдред Пирс». Особенным успехом пользовалась ее работа в картине «Что случилось с беби Джейн» (1962) в дуэте с Бетт Дейвис.

8. Лохинвар — герой баллады из пятой песни поэмы Вальтера Скотта «Марнион» (1808) — молодой, мужественный рыцарь, похитивший свою возлюбленную Элен прямо из-под венца.

9. Уолтер Ланг (1896—1972) — американский кинорежиссер. Создатель ряда мюзиклов. Начал работать в Голливуде в 1926 году. Особой популярностью пользовался фильм «Король и я» с Юлом Бриннером.

10. После гибели 15 февраля 1998 года на гаванском рейде (при невыясненных обстоятельствах) броненосца «Мен» правительство США предъявило испанскому правительству ультиматум, требуя отказа Испании от Кубы. 21 апреля Соединенные Штаты начали военные действия против Испании. Война шла в Вест-Индии (острова Куба и Пуэрто-Рико) и на Филиппинах. 13 августа Испания капитулировала. В соответствии с парижским мирным договором Испания передала Соединенным Штатам Пуэрто-Рико, остров Гуам и (за 20 млн долларов) Филиппины.

11. Авраам Линкольн (1809—1865) — 16-й президент Соединенных Штатов (с 1861-го по 1965 год). Был убит в театре Форда в Вашингтоне в 1865 году.

12. Сан-Хуан — столица Пуэрто-Рико.

13. Строки из стихотворения английского поэта XIX века Перси Шелли «К жаворонку» (1820). Даются в переводе В. Левика.

14. Знаменитые звезды Голливуда 30—40-х годов.

15. Строка из стихотворения английского поэта и философа Сэмюэла Тейлора Колриджа (1772—1834) «Сказание о старом моряке», написанного в 1797—1798 годах. В переводе Н. Гумилева звучит так: «Вода, вода, одна вода. Мы ничего не пьем».

16. Руководители крупнейших киностудий Америки.

17. Макс Рейнгардт (1873—1943) — крупнейший немецкий театральный режиссер, постановщик пьес Шекспира, Брехта, Горького. Последние десять лет прожил в США.

18. Сэмюэль Голдвин (1882—1974) — эмигрировал из Польши в начале века. С 1917 года — продюсер сотен фильмов, основатель и президент киностудии его имени.

19. Марлен Дитрих (1901—1992) — кинозвезда немецкого и американского кино. Славу принес ей фильм «Голубой ангел» (1930). В Америке дебютировала фильмом «Марокко» (1930). Снялась в таких известных картинах, как «Свидетель обвинения» (1957), «Нюрнбергский процесс» (1961), и многих других.

20. Ринг Ларднер — (1915—2000) — один из самых известных сценаристов американского кино, лауреат двух «Оскаров». В 50-е годы стал объектом расследования антиамериканской деятельности и принадлежности к компартии, провел год в тюрьме и затем долгое время находился в «черном списке» и вынужден был писать под псевдонимом.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
  Яндекс.Метрика Главная | Ссылки | Карта сайта | Контакты
© 2022 «Мэрилин Монро».