Досье
Жизнь Мэрилин...
... и смерть
Она
Фильмография
Фильмы о Монро
Виртуальный музей
Видеоархив Аудиозаписи Публикации о Монро
Цитаты Мэрилин
Статьи

Главная / Публикации / Д. Спото. «Мэрилин Монро»

Глава семнадцатая. 1957—1959 годы

1957 год явился началом второго длительного перерыва в кинематографической карьере Мэрилин Монро. Оставив в 1954 году Голливуд после съемок «Зуда седьмого года», она вернулась туда только весной 1956 года для участия в картине «Автобусная остановка»; вслед за ее завершением актриса совершила четырехмесячную вылазку в Лондон, где создавался фильм «Принц и хористка». И вот после того, как на прошлогоднем лицевом счете Мэрилин появились две необычные для нее работы, она попробовала вести спокойную, сугубо частную жизнь — и взяться за совершенно иную роль. Будучи женой драматурга с мировой славой, но на сегодняшний день странным образом вялого и тяжелого на подъем, Мэрилин хотела сыграть роль супруги нью-йоркского еврея, но эта роль оказалась для нее столь же неподходящей и неприятной, как и в двух предшествующих попытках брака.

Сама она полагала, что у нее нет выбора. В поисках собственной идентичности Мэрилин еще раз постаралась быть лояльной спутницей жизни, которая по-хозяйски ведет семейный дом. И хотя предпринимаемые ею старания справиться с возложенными на себя обязанностями иногда даже трогают, она потерпела в этом деле поражение, поскольку ее рвение было и нереальным, и неискренним; подобное самоунижение представляло собой для нее скорее отступление, нежели шаг вперед.

Такого рода возврат к функциям домашней хозяйки, столь противоречащим ее натуре, был тем более проблематичен, что окружение восприняло это как выбор актрисы, совершенный в тот момент, когда кинокомпании ММП — ее единственной надежде на обретение независимости и самостоятельное определение своей судьбы — грозил крах. Может быть, как раз поэтому Мэрилин столь отчаянно уцепилась за свою новую роль, с удовольствием воспринятую другими, но губительную для нее самой.

Артуру Миллеру временами было вполне достаточно куриного бульона, каши и тертого хрена, хотя, по иронии судьбы, в данном случае именно неработающая жена содержала мужа. Мэрилин верила в талант Артура, хотя не видела, чтобы он его использовал: работал тот над своими текстами нерегулярно, и из его работы мало что получалось. Артур тоже почувствовал, что происходит что-то нехорошее. «Я был выбит из равновесия и оказался уже не в состоянии со стопроцентной уверенностью предвидеть ее настроения. У меня складывалось впечатление, словно пережитое Мэрилин в Англии разочарование в том идеале, каковым я ей до этого казался, изменило ее до неузнаваемости», — и как вы прикажете воспринимать эти слова, если не в качестве обходного способа уклончиво признаться в нанесении жене настолько сильной раны, что та потеряла к нему доверие.

Кроме того, отношение Артура к Мэрилин было неоднозначным. «Я испытывал потребность сделать что-нибудь для нее... подарить что-то», — как довод и выражение признательности ее красоте и характеру. Но если он видел в ней трагическую музу, то одновременно считал ее «ребенком, маленькой девочкой, к которой плохо относятся». Элиа Казан подозревал, что Артур излагал жене будущее «в розовых тонах», рассказывая ей о том, как она станет элитарной актрисой, играющей в добротных пьесах, которые он ей предоставит. В этом, оказывается, и состояла снисходительная благосклонность со стороны человека, который в 1957 году сам оказался в творческой яме — драматургом невольно овладела лень, которая передалась и Мэрилин.

В январе они сняли квартиру на Восточной пятьдесят седьмой улице, 444, на четырнадцатом этаже здания, непосредственно прилегающего к дому на Саттон-плэйс, 2. Там Мэрилин с помощью своего художника-модельера Джона Мура поиграла в декоратора интерьеров. Она удалила одну стену и из двух комнат соорудила одну большую, где организовала салон и столовую, покрыв часть стен, а также потолка зеркалами, а остальное выкрасив в белый цвет. По сути дела, белым было всё: рояль, тахта, тяжелые стулья и несколько других предметов из меблировки. Квартира выглядела словно съемочная площадка начала тридцатых годов, несколько напоминая спальню Джин Харлоу из «Обеда в восемь». Однако, как вспоминают друзья, в частности Норма Ростен, Мэрилин никогда не считала окончательно завершенными операции по дальнейшему украшению этой квартиры, да и прочих своих жилищ: она все время что-то переставляла, меняла мебель, шторы, аксессуары и предметы искусства как в сельском доме, который они в конечном итоге все-таки купили в Коннектикуте, так и в дачном домике, снимавшемся на Лонг-Айленде.

Невзирая на склонность актрисы скрываться за темными очками и под платками, Мэрилин по ее новому месту жительства часто оказывалась распознанной. Почтальоны и мусорщики фамильярно здоровались с ней по имени. «Они мне нравятся за это, — сказала она позже в одном интервью, записанном незадолго до смерти. — Эти люди знают, что я отношусь к своим делам всерьез — и когда играю, и когда разговариваю с ними». Актриса обожала контакты с незнакомыми людьми и с соседями, хотя многих из них ее слава вгоняла в робость. Молодая женщина, жившая рядом, всегда узнавала Мэрилин, но боялась выразить ей свое восхищение, чтобы лишний раз не нарушить спокойствие звезды. Они много месяцев молча проходили мимо друг друга, пока однажды вечером, когда эта соседка впервые появилась в шубе, Мэрилин нарушила молчание: «Простите, пожалуйста, что я вас задерживаю, но вы так чудесно выглядите в этой шубе, что я просто не могла сдержаться, чтобы не сказать вам этого». Молодая поклонница Мэрилин едва не расплакалась.

Тем временем деловые и личные отношения Мэрилин и Милтона Грина быстро ухудшались. Каждый их них взаимно обвинял другого в тех трудностях, которые возникли в процессе реализации «Принца и хористки», с подозрением относился к честности и открытости партнера; кроме того, не утихали споры о планах на будущее и о растущем влиянии Артура, а сверх всего, оба они принимали слишком много разных порошков. Однако главной причиной разрыва отношений стало внезапно возникшее у Мэрилин чувство лояльности по отношению к Артуру, который склонял ее отобрать контроль над ММП у этого ненавистного для него человека.

Майкл Корда, в то время молодой писатель и друг Милтона, знал, что Грин, в свою очередь, недоволен Артуром за его властные поползновения в отношении Мэрилин и будущего кинокомпании ММП. Корда отдавал себе также отчет в том, что талант и способности Грина значительно пострадали, с тех пор как он начал принимать дилантин — лекарство, назначавшееся эпилептикам, которым Милтон пользовался не по соображениям здоровья, а потому, что оно повсеместно считалось средством, повышающим энергетику организма за счет стимулирования электрических импульсов в мозгу. Дилантин должен был также как-то нивелировать последствия воздействия нембутала и других барбитуратов, равно как транквилизаторов и прочих одурманивающих средств, и благодаря ему после искусственно вызванного сна у человека на следующий день столь же искусственно добивались оживленного состояния; в результате прием лекарственных препаратов становился для него труднопреодолимой вредной привычкой, настоящим пристрастием.

Если рассматривать события более пристально, то постепенный переход контроля над ММП в руки Артура доказывает, что Милтон потерял свое прежнее положение. Эми Грин, которая с 1954 года являлась близкой подругой Мэрилин, также заметила, что в 1957 году сложилась новая структура взаимоотношений. Мэрилин полагала, что ради блага Артура она должна порвать со всем, что у того ассоциируется с Милтоном — это значит с ММП, с некоторыми формами светской жизни, с определенными категориями кинофильмов. «Но загвоздка, — по мнению Эми, — была совсем в другом. Милтон, хоть и неумышленно, все время осаживал Артура и ставил его на место: "Отойди в сторонку, и ты станешь хорошим мужем, — таким было его отношение к Артуру. — Займись написанием пьес, а нам позволь заняться делами, бизнесом". Если говорить про самого Милтона, то каждый, кто видел его за работой, знал: в нем имеется нечто от гения. Но одновременно он являлся также человеком, которому было присуще ужасающее отсутствие умеренности, из-за чего он разрушил и погубил себя, и совсем немного оставалось до того, чтобы уничтоженной оказалась и семья».

Когда компания ММП начала распадаться, Мэрилин нашла определенное утешение в регулярных контактах с людьми, к которым питала доверие, и на протяжении большей части 1957 и 1958 годов не меняла установившегося распорядка и образа жизни. Пять раз в неделю она посещала свою специалистку по психоанализу; оттуда актриса направлялась на весьма похожие по своей сути занятия — частные уроки с Ли Страсбергом. По случайному совпадению эти двое людей жили не просто недалеко друг от друга, а вообще в одном здании.

Мэрилин хотела найти другого психоаналитика вместо Маргарет Хохенберг, которая по-прежнему лечила Милтона. С этой целью она позвонила в Лондон Анне Фрейд, у которой имелся готовый ответ: в Нью-Йорке жила ближайшая подруга Анны еще со времен детства — Марианна Крис, врач-психоаналитик, отец которой был педиатром и в свое время занимался детьми Фрейда. И таким вот образом весной этого года Мэрилин начала сеансы у доктора Крис. Этот контакт, длившийся свыше четырех лет, имел для Мэрилин переломное значение и в конечном итоге стал для нее причиной страданий; иногда новая психотерапевт помогала ей, но чаще их отношения в большей мере несли с собой для Мэрилин проблемы, нежели оздоровляли ее.

Марианна Рие, родившаяся в Вене в 1900 году, росла в атмосфере интеллектуальной завороженности недавно возникшей теорией психоанализа. После окончания в 1925 году в Вене медицинского факультета она продолжила учебу в Берлине, где по совету Фрейда овладевала психоанализом у Франца Александера; потом, после возвращения в Вену, девушка заканчивала обучение у самого Фрейда и вышла замуж за Эрнста Криса, искусствоведа и специалиста по истории искусства, который впоследствии также стал психоаналитиком (да и кто им не был в окружении Фрейда и Крис!). Зигмунд Фрейд называл Марианну своей «приемной дочерью», и в 1938 году Фрейды сбежали от нацистов в Лондон вместе с Крисами. Семейство Крисов выехало после этого в Нью-Йорк, где Марианна развернула частную практику, специализируясь прежде всего в клинических аспектах фрейдовского детского психоанализа.

Эрнст Крис умер 28 февраля 1957 года, за несколько недель до начала регулярных встреч Мэрилин с Марианной, которая обрадовалась возможности поработать с артисткой, зная, что чем более знамениты ее пациенты и чем больше у них проблем, тем лучше для исследований, которыми она занималась. Перспектива принимать в своем врачебном кабинете Мэрилин Монро представлялась ей весьма увлекательной. Мэрилин, со своей стороны, была довольна, что может приходить к доктору Крис, столь близко связанной с родоначальниками и признанными мэтрами психоанализа, который все еще представлял из себя науку in statu nascendi1; актриса полагала, что если кто-то и может ей помочь, то только доктор Крис.

В тот период Крис разрабатывала и продвигала спорную теорию, которая, по ее мнению, позволяла предвидеть развитие психики ребенка и те проблемы, на которые оно натолкнется. Эта темноволосая и внешне интересная женщина являла собой решительного прагматика и исходила из принципа, что дети — это ключ к пониманию человеческой психики. Как написал один из ее коллег, она настаивала, что «наиболее важные достижения в психоанализе стали возможными благодаря детскому психоанализу». Хотя Крис и принимала взрослых пациентов, она всегда подчеркивала, что подоплекой их проблем являются детские переживания. Помогать взрослым для нее в большой мере означало относиться к ним как к детям. Имеет смысл присмотреться повнимательнее к жизненному пути и взглядам доктора Марианны Крис, поскольку ее контакт с Мэрилин Монро с самого начала был ошибкой.

С одной стороны, Мэрилин — больше, чем когда-либо прежде, — старалась понять «сама себя», отодвинуть подальше те ослепительные приложения и добавки, которые образовывали собой суперзвезду Мэрилин Монро, взглянуть прямо в глаза своим страхам и воспоминаниям (а это, как настаивал Ли Страсберг, было необходимо для хорошей актерской игры) и стать человеком ценимым и уважаемым, человеком, каковым она — по собственному убеждению — никогда не была. Ей хотелось полностью позабыть все то, что прошло и ушло; существенным являлся только брак с творческим по своему складу драматургом, материнство, а впоследствии, быть может, и возвращение в кино. Однако за всем этим скрывалась очевидная опасность. Будучи горячей сторонницей теории Фрейда, Крис (точно так же, как Страсберг в ходе частных уроков с Мэрилин) постоянно возвращалась к ее детству. Мэрилин рассказала своему другу, журналисту Руперту Аллану, что в процессе лечения постоянно звучал один и тот же мотив: какое у нее в детстве было отношение к матери и отцу? к каким воспоминаниям ей не хочется возвращаться? что вызывает у нее возмущение? Если она поймет свое прошлое, — подчеркивала Крис, — то можно избавиться от засевшей в ней жестокости. А ведь Мэрилин никогда не располагала сведениями, кем был ее отец, и слабо знала свою мать; ее оценку материнства (и того, как следует готовиться к нему) сформировали женщины, заменявшие ей мать: начиная с Иды Болендер и далее Грейс Мак-Ки и Этель Доухерти вплоть до Наташи Лайтесс и Паулы Страсберг включительно.

Однако анализ прошлого далеко не всегда позволяет пациенту с доверием и надеждой смотреть в будущее. У Мэрилин сложилось впечатление, что ее жизнь застыла на месте, что она попала в проторенную, причем весьма глубокую колею, — и, пожалуй, никто не заметил, что переживаемый ею кризис вовсе не обязательно должен быть симптомом подавленности, упадка духа и депрессии, как это указано в диагнозе; совсем напротив, он мог быть (и на самом деле был) признаком тоски и желания того, чтобы ее жизнь обрела новую, пока еще четко не определенную глубину. Фрейдовская школа исходила из чисто медицинских предпосылок: кризис означает, что происходит нечто плохое, и надо с этим справиться. Но не всегда это оказывалось простым делом. Мэрилин, всегда считавшая, что в жизни лучше действовать, чем дискутировать, что дела важнее разговоров, часто испытывала от всего этого усталость. Однако она не отказывалась от встреч с доктором Крис, поскольку речь здесь шла о родителях.

Ей, с одиноким и нелегким детством, пришлось сейчас сконцентрироваться почти исключительно именно на этом несчастливом периоде своей жизни. Она словно не могла выкарабкаться из тяжелой и однообразной тягомотины, повторяя с Крис все то, что уже проделывала с Хохенберг, и тем самым буквально добивала себя. Где же те новые открытия, новые силы, благодаря которым она сможет вознестись выше печального детского опыта? Постоянными воспоминаниями тут ничего не решить; понимание вовсе не обязательно влечет за собой одобрение или изменение оценки и значения прошлого, в котором были зарыты зерна возможностей — на сегодня и на будущее2.

Рядом с Хохенберг, Крис, а позднее со своим последним психоаналитиком, доктором Гринсоном, Мэрилин, по словам, сказанным ею Руперту, чувствовала себя «так, словно бы она вращалась по кругу. Меня все время спрашивали, что я тогда ощущала и почему, по моему мнению, мать поступила именно так, — словом, выясняли не то, куда я движусь, а где нахожусь сейчас. Но я и так знаю, где нахожусь. А мне бы хотелось знать, могу ли я это использовать невзирая на то, куда движусь!»

И все-таки, несмотря на довольно глубокое проникновение в человеческую психику, осуществленное приверженцами теории Фрейда, неустанное применение его метода к такому человеку, как Норма Джин Мортенсен/Мэрилин Монро, не достигало цели. Частые ретроспекции только углубляли в ней и без того сильную неуверенность в себе. Интуиция актрисы страдала, вытесняясь принужденным сознательным интеллектуализмом, который парализовал ее и вел к тому, что она еще более замыкалась в себе. Произошло смешение различных сфер жизни и реальности разных миров, и для Мэрилин попытки анализировать прошлое вели к нескончаемым стараниям сначала вызвать на поверхность болезненные воспоминания, а потом понять, что именно они означают. А ведь ее воспоминания были туманными и не связанными между собой; посему нет ничего странного в постоянно повторяемых рассказах Мэрилин своей подруге Сьюзен Страсберг о том, что если она не в состоянии ответить на вопросы Крис, то выдумывает текст или происшествие, которое кажется ей самой любопытным. А вот те факты, о которых Мэрилин знала наверняка, ни к чему не вели. Весьма модная в пятидесятые годы разновидность строгого и классического фрейдизма была для нее непригодна, поскольку система с пятью сеансами в неделю довела ее до состояния детской зависимости от психоаналитика. Странным представляется и то, что доктор Крис, равно как и Хохенберг, оказалась не в состоянии — и это на протяжении свыше четырех лет общения! — предотвратить все возрастающую зависимость Мэрилин от снотворных пилюль. Да и Артур, как признавали даже его родственники и друзья, в этом вопросе «вел себя слишком равнодушно, холодно и сдержанно», «был до удивления бездушен и безразличен [по отношению к Мэрилин]. Искусство интересуется людьми вообще, а не конкретным индивидуумом».

Имея дело с мужем, который рассматривал ее в качестве «ребенка» и старался вырвать у нее контроль над ее коммерческим предприятием, с врачом-психоаналитиком, смотревшей на нее как на маленькую девочку, которая забыла свое прошлое, и с приемными «родителями» (Страсбергами), считавшими себя ее духовными наставниками и вожаками, если не поводырями, — Мэрилин просто не могла научиться жить как самостоятельная зрелая женщина.

Каждый день после сеанса у доктора Крис Мэрилин ехала лифтом к Страсбергу, проделывавшему с ней множество упражнений, которые должны были развить в актрисе понимание важности памяти и вынудить ее к тому, чтобы она чувствовала и вела себя словно ребенок: однажды, к примеру, ей надлежало изобразить голодную девочку, а в других случаях — брошенную всеми малышку, расстроенную школьницу, юную невесту. Тем самым Мэрилин должна была высвободить в себе силу «подлинного трагизма» — так он сказал ей, и она поверила, потому что была вынуждена верить. Точно так же как врачи Хохенберг и Крис, Ли также стал для Мэрилин незаменимым. Казан заметил в своей книге, что Страсберг не позволял ей поддаваться влиянию любых других людей — педагогов, режиссеров, даже мужа.

Результат всей этой ситуации легко было предвидеть: Мэрилин начала еще больше огорчаться и беспокоиться насчет собственных возможностей. Перед ней были поставлены необыкновенно высокие цели (уже вскоре она вполне смогла бы сыграть леди Макбет — заявил актрисе Страсберг). «Ли заставляет меня думать, — с ужасом в голосе призналась она Норману Ростену. — И еще Ли сказал, что я должна наконец выйти с открытым забралом навстречу тем проблемам, которые у меня имеются на работе и дома, — в частности, ответить себе на вопрос, как и почему я играю, а у меня в этом вопросе совсем нет уверенности». Ее эмоции, фрустрация и гнев должны, по словам Ли, стать действенной силой ее искусства, а для того, чтобы достичь этого, он не позволял Мэрилин забывать о прошлом. Актриса, располагая по существу не одним, а сразу двумя психоаналитиками, в быстром темпе неслась в никуда, поскольку в действительности ей требовалось вырваться из темницы собственного детства, а не запираться в ней.

Это стало очевидным в марте, когда на занятиях в студии Мэрилин попросили сыграть сцену, в которой ей требовалось петь. Актриса встала перед группой и ломающимся голосом начала проговаривать первую фразу: «Я справлюсь, пока у меня будешь ты...» И вдруг в зале стало так тихо, что было бы слышно, как муха пролетит, — потому что Мэрилин заплакала. Но она продолжала петь дальше, концентрируя внимание на словах и мелодии и позволяя слезам течь по щекам. Всем казалось, что это было прекрасное выступление, блестящее вживание в образ, однако на самом деле Мэрилин была попросту перепугана. Она вовсе не играла: слезы выражали ее боязнь оценки Ли.

Если говорить об отношениях между Артуром и четой Страсбергов, то, по словам Сьюзен, их характеризовала взаимная антипатия. «Не могу сказать, была ли она следствием конкуренции или же того, что Артур хотел располагать полным контролем над Мэрилин. Мне кажется, есть две разновидности людей: те, кто добивается контроля, как мой отец и Артур, и те, кто желает получить одобрение, как Паула, Мэрилин или я». Друзья Мэрилин впервые заметили тогда, что актриса начала поправляться, что она слишком много пьет и часто подхватывает разные вирусные инфекции.

Где-то в районе 1 апреля Мэрилин увидела первую рабочую копию «Принца и хористки». Тогда, движимая яростью и, пожалуй, единственный раз в жизни, она подготовила длинное, подробное письмо, которое продиктовала своей новой секретарше Мэй Райс — когда-то она работала на Артура, а сейчас (поскольку драматург уже больше не нуждался в ее услугах) стала помощницей Мэрилин. «Это вовсе не тот самый фильм, который вы видели в последний раз [зимой предыдущего года в Нью-Йорке], — написала она Джеку Уорнеру, —

и я боюсь, что данная версия — не такая удачная, как предшествующая, которая всем нам очень понравилась. Особенно это касается первой части картины, которая идет в куда более медленном темпе, и одна комическая сцена за другой перестают быть смешными, потому что кадры, показавшиеся кому-то чуть более слабыми, заменили красивыми картинками, отчего лента стала скучнее и не такой убедительной. Из-за некоторых неудачных монтажных склеек суть дела вообще теряется, как, например, в сцене обморока. Церемония коронации осталась такой же длинной, как и раньше, если не стала длиннее, и совершенно непонятно, к чему она вообще. Американского зрителя вид витражей не тронет в такой степени, как английского, зато нагонит на него смертельную скуку. Еще я удивлена, что такая значительная часть фильма лишена музыки, поскольку наша принципиальная позиция состояла в том, чтобы создать романтическое зрелище. Мы отсняли достаточно много материала, чтобы сделать из этого превосходную картину, нужно только возвратиться к прошлой версии. Надеюсь, вы не пожалеете усилий, чтобы спасти наш фильм»3.

Это была деловая и конкретная рецензия, написанная изощренным и искушенным профессионалом, а не какой-то недоученной актрисой, пребывающей в расстроенных чувствах.

Однако, когда Мэрилин просматривала по существу ту же самую, сырую копию кинокартины в Лондоне, она отреагировала совершенно иначе. Судя по всем документам, сохранившимся в архивах киностудий ММП и «Уорнер бразерс», стратегия Мэрилин состояла в том, чтобы дать понять окружающим: Милтон потихоньку перемонтировал весь фильм. К занятию такой позиции ее, как показало последующее судебное разбирательство, в значительной мере подталкивал Артур.

Вначале она заявила, что Милтон должен предотвратить возможность плохого монтажа и озвучивания картины, тесно сотрудничая с Оливье и с тем, кто отвечал за монтирование ленты; затем она заявила, что указание фамилии Милтона в титрах фильма как исполнительного продюсера не было ни согласовано с ней, ни заслужено им. Однако, как вспоминал Джей Кантер, их агент в МСА, и как доказывает соответствующее соглашение «ММП-Уорнер бразерс», датированное 1956 годом, у Милтона это было оговорено в контракте, который был с ним подписан перед началом производства фильма. Да и сам Оливье, никогда не бывший скорым на то, чтобы приписывать кому-то другому свои собственные заслуги, сменил мнение и активно поддержал требования Милтона: ведь Грин добивался, чтобы его указали в качестве исполнительного продюсера и директора фильма не из пустого тщеславия, а из соображений будущей карьеры кинопродюсера.

Мэрилин же нацелилась порвать дружеские и профессиональные отношения с Милтоном и опереться исключительно на Артура, и потому она лицемерно использовала вопрос о надписях и титулах Грина в качестве предлога для того, чтобы избавиться от него. Однако если с актерским талантом у нее все было в порядке, то умение высказывать логичные и правильные мнения в деловых вопросах оставляло желать лучшего. Не умела она и признаться самой себе, что ее отчаянные попытки вкрасться в доверие к мужу и влезть ему в душу (а он был реально заинтересован лишь в том, чтобы захватить контроль над всем, что только давалось в руки) не соответствовали ни тому, что она знала о своем браке наверняка, ни тому, что подсказывала ей интуиция.

11 апреля Мэрилин, имея в качестве тылового обеспечения адвоката Артура, Роберта Х. Монтгомери-младшего, сделала попавшее затем в «Нью-Йорк таймс» заявление, где констатировала, что Милтон плохо управлял компанией «Мэрилин Монро продакшнз», что он предоставил ей ложную информацию по поводу отдельных контрактных договоренностей и приступил к доверительным переговорам без ее ведома и согласия. Как заметил Артур, Мэрилин располагала контрольным пакетом в размере 50,4 процента акций, а у Милтона имелось 49,6 процента.

Через пять дней, во время совещания в офисе Монтгомери, она спокойно заявила, что вице-президент ММП Милтон Грин, адвокат-юрисконсульт Ирвинг Стайн и бухгалтер Джозеф Керр с сегодняшнего дня уволены из ее компании и их заменили Роберт Монтгомери, Джордж Капчик (то ли деверь, то ли свояк Артура) и Джордж Ливайн, друг Артура, который прежде был работником городской коммунальной службы по уборке и очистке, а также торговцем коврами. Даже Роберт Монтгомери признал, что Мэрилин «в споре о внесении фамилии Милтона в титры картины продемонстрировала полное отсутствие рассудительности».

Публичный ответ Грина был полон достоинства и выдержан в тоне сожаления и удивления:

Мэрилин, видимо, не хочет реализовать задачи, которые мы перед собой поставили. У меня есть адвокаты, которые будут меня представлять, но я не хочу сделать ничего, что могло бы повредить ее карьере. Последние полтора года я посвятил исключительно Мэрилин. Практически я отказался от фотографирования.

Мэрилин не поколебалась дать ему публичную отповедь, хотя текст, подсунутый ей Миллером и Монтгомери, был для нее нетипичен, а представленные там факты неточными:

Милтон отлично знает, что мы уже полтора года не находили между собой согласия, и знает, почему так было. Являясь президентом компании и единственным источником ее доходов, я никогда не получила информации о том, что в картине «Принц и хористка» он взял себе должность исполнительного продюсера-директора фильма. Моя компания не была создана для того, чтобы необоснованно приписывать заслуги ее сотрудникам, и я не буду принимать участия ни в чем подобном. Моя компания не была также создана для того, чтобы отдавать 49,6 процента моих заработков мистеру Грину, а для того, чтобы делать более качественные фильмы, а также обеспечить мне более качественные роли и достойные доходы.

Ясно, что означало всё происходящее. Актрису, которая надеялась начать новую жизнь и карьеру рядом с Артуром Миллером, убедили, что Милтон Грин ей уже не нужен. В результате женщина, ради которой тот пожертвовал своим несомненным талантом, неожиданно отнеслась к нему очень плохо. Разумеется, правда, что у него были такие же слабые струнки и вредные пристрастия, как у Мэрилин, и что он даже поддерживал ее наиболее опасные привычки. Но это он помог ей освободиться из рабства голливудской студии и учредить кинокомпанию, благодаря которой она добилась замечательных успехов, выбрав и исполнив роли, которые, безусловно, были лучшими в ее карьере. У них имелись и планы на будущее — в частности, они хотели сделать картину с Чарли Чаплином, который был реально заинтересован в подобном проекте. Сейчас все это рухнуло и представляло собой развалины.

«Правда такова, — сказал Джей Кантер, — что Милтона вдруг оставили на бобах». И Эми, вовсе не закрывавшая глаза на ошибки и слабые стороны Милтона, вспоминала потом слова, которыми Мэрилин поделилась с ней: «Артур лишает меня единственного человека, кому я всегда доверяла, — Милтона», — а у нее, дескать, нет сил воспротивиться этому. Источником всего происходящего было разочарование в браке с Артуром и печаль, ощущавшаяся в этой связи актрисой — которая направила многие из этих чувств против Милтона. По странной прихоти судьбы Мэрилин очутилась в той же самой ситуации, как и перед этим. Ранее она позволила Милтону назначить на все посты в ММП его друзей и приятелей, а вот сейчас она согласилась, чтобы Артур проделал то же самое — только выбрав людей с несравненно более низкой квалификацией. Словом, в 1957 году она располагала вовсе не большим влиянием на свою профессиональную и личную жизнь, нежели три года назад, — несмотря на всю свою злость и протесты. Одна из подобных вспышек гнева случилась у нее уже в апреле. Чета Миллеров встретила на приеме Артура Джейкобса, и Мэрилин (так утверждает Джейкобс) «выкрикивала обо мне и Джее [Кантере] всякие и разные вещи, называя нас "долбаными друзьями этого долбаного мистера Грина, затащившего меня к такой психиаторше, которая старается действовать против меня и к выгоде мистера Грина!"».

Мэрилин Монро и Милтон Грин никогда больше не встретились. Их адвокаты воевали больше года, пока Мэрилин не выкупила его долю в ММП за сто тысяч долларов — что и явилось всем жалованьем Милтона за более чем два года работы. Он снова занялся фотографией, однако пережитое разочарование болезненно отразилось на нем, и в последующие годы он все больше и больше становился зависимым от алкоголя и наркотиков. И тем не менее в своих публичных высказываниях Милтон всегда проявлял к Мэрилин максимальную вежливость:

Она была сверхвпечатлительна и очень предана своей работе — независимо от того, отдавали себе в этом отчет окружающие или нет. Мэрилин великолепно выступила в «Принце и хористке» и была неподражаема в «Автобусной остановке». Я всегда в нее верил. Это была чудесная, любящая и вообще фантастическая личность, которую, как мне кажется, понимали совсем немногие.

Что касается Ирвинга Стайна и Джо Керра, то они уже больше никогда в жизни не имели дела с акционерными обществами, занимающимися производством кинофильмов. Керр вплоть до самой смерти работал в качестве частного бухгалтера-аудитора, а Ирвинг Стайн стал президентом «Элджин уотч компани»4 в Элджине, штат Иллинойс. Когда он в 1966 году вечером ехал на машине домой, у него случился инфаркт, он наскочил на дерево и погиб на месте в возрасте пятидесяти двух лет.

Мэрилин несколько раз показалась на публике, производя, как обычно, впечатление человека, необычайно довольного жизнью. В числе мероприятий, в которых она принимала участие и доход от которых предназначался на благотворительные цели, было, в частности, соревнование по футболу с участием нескольких лучших команд из разных стран. Оно проходило на бруклинском стадионе «Эббетс-филд», где актриса 12 мая сделала первый удар по мячу в матче Америка—Израиль; и хотя Мэрилин была обута в босоножки с открытыми пальцами, она пнула мяч с такой силой, что вывихнула себе два пальца. Без единого жалобного словечка актриса тем не менее оставалась на трибунах до конца матча, чтобы вручить победителям кубок.

Однако гораздо более болезненным, чем физические страдания был стресс, который она пережила, когда в конце того же месяца поехала вместе с мужем в Вашингтон, где Артур предстал перед судом по обвинению в неуважении к закону, которое было выдвинуто против него Конгрессом в прошлом году. Формально обвинение было предъявлено и дата процесса была установлена еще в феврале, и адвокат Миллера, Джозеф Раух, успел основательно подготовиться к защите. Если бы они проиграли, Миллеру грозило наказание в виде двух лет тюремного заключения и штрафа в размере двух тысяч долларов. Судебный процесс длился с 13 по 24 мая, и в течение всего этого периода супруги Миллер были гостями Джо и Оли Раухов.

«Она хотела только одного: приободрить Артура, придать ему мужества, — вспоминала Оли, — и каждый день утром и вечером расспрашивала о ходе разбирательства. Кинематографом она не занималась и, как представляется, не переживала в этой связи никакого душевного разлада или психических травм». Когда Артур и Джо отправлялись на слушание дела, Мэрилин «брала с полки какую-либо книгу — и каждая, которую она выбирала, была посвящена психиатрии».

В последний день процесса, когда Джо Раух убеждал суд в правильности своей линии обороны, поясняя, что отказ от дачи ответа на неприемлемые вопросы не является нарушением закона и не подлежит наказанию, Мэрилин превосходно справлялась с толпой репортеров. Актриса попросила у Оли Раух рюмочку шерри, натянула белые перчатки («потому что у меня не накрашены ногти и какая-нибудь из близко стоящих баб может это подсечь»), а увидев, что трусики просвечивают сквозь белое платье, быстро стянула их с себя и вышла на встречу с прессой, где сказала журналистам, что находится в Вашингтоне, желая увидеть, как с ее мужа будет снято обвинение. Однако 31 мая, уже после возвращения Миллеров в Нью-Йорк, Артура признали виновным, поскольку в 1956 году он в двух случаях не предоставил ответ на вопрос, заданный ему одним из органов при Конгрессе. Подготовка к подаче апелляции и ожидание окончательного приговора по этому делу займут еще целый год.

Миллеры провели большую часть лета в арендованном домике в Амагансетте, расположенном на самой кромке Лонг-Айленда. Артур пытался разрабатывать несколько идей, а Мэрилин прогуливалась по берегу океана, читала поэзию, навещала Ростенов, находившихся неподалеку в Спрингсе, и только изредка предпринимала вылазки в Нью-Йорк — например, когда она получила приглашение принять участие в торжественном начале строительства здания журналов «Тайм-Лайф».

В этот период у Мэрилин попеременно было то возбужденное, то угнетенное состояние, что Миллер и Ростен сочли признаком ее неуравновешенности. Когда она плакала над раненой чайкой или останавливала машину около потерявшейся собаки, которая волоклась по проселочной дороге, то это объясняли ее чрезмерной впечатлительностью и оторванностью от жизни. Абстрактный разговор на тему открытия сезона охоты на лесных оленей и косуль вызвал у нее сильное раздражение, закончившееся осуждением всех разновидностей спорта, идея которых состояла в убийстве животных. С другой стороны, ничто не доставляло ей такого удовольствия, как игра в теннис или детские забавы с Патти Ростен в их доме; каждый раз радовал ее и приход детей Артура — Джейн и Роберта, — которые регулярно навещали отца.

В принципе, лишь немногие знаменитости посвятили столько же времени благотворительным мероприятиям, доход от которых предназначался на нужды детей: Мэрилин в тот год, в частности, продавала миниатюрные кирпичики в пользу фонда «Молоко для детей» и участвовала в «Марше за медным грошиком». Она всегда была мягкой и милой с детьми, всегда выслушивала их, спрашивала, чего им хочется, записывала их фамилии и прочие данные, а потом пересылала игрушки и сувениры. Ведь малыши, что ни говори, понятия не имели о славе актрисы, ни о чем особом не просили и позволяли ей хотя бы пару минут побыть матерью. Для тех детей, которых она знала лучше, скажем Патрисии Ростен или маленьких Миллеров, она не жалела ни времени, ни усилий. «Мэрилин очень любила детей, — рассказывал Аллан Снайдер. — Мою дочку, детей других знакомых — она всех их любила. Уверен, если бы у нее был собственный ребенок, за которым она могла бы ухаживать и которого могла бы воспитывать, это очень бы ей помогло».

И все-таки тем летом Мэрилин часто пряталась от людей и проводила долгие часы в одиночестве. Она чувствовала себя затронутой приговором, вынесенным в Вашингтоне, и ее беспокоил продолжавшийся поток допросов, слушаний и встреч с адвокатами — а также рост расходов, которые целиком приходились на нее. И вдруг одним июльским днем она тихо сообщила Артуру, что врач подтвердил ее предположения: она беременна; никто не помнил ее такой счастливой, как тогда. Помимо этого, Мэрилин, как заметил Артур, «обрела уверенность в себе, и к ней вернулось внутреннее спокойствие; никогда до этого я не видел ее в таком состоянии».

Но актриса не смогла сохранить беременность. 1 августа во время сильного приступа болей она упала и ненадолго потеряла сознание. Вызвали врача и машину скорой помощи, и Мэрилин спешно отвезли в больницу на Манхэттене, где установили, что беременность была внематочной — эмбрион располагался в яйцеводе. Потеря ребенка поколебала веру Мэрилин в себя и в собственную зрелость; кроме того, как она доверительно рассказала кое-кому из друзей, к примеру Сьюзен Страсберг, молодая женщина чувствовала себя ни на что не годной и неспособной рожать детей. Она считала, что даже собственное тело обвиняет ее в неприспособленности к взрослой жизни.

Возвратившись через десять дней домом, она приняла решение найти себя в роли жены Артура — словно каждая физическая и психологическая преграда, встретившаяся на ее пути, была вызовом, который требовал от нее не только выжить, но и победить. В это время Миллеры заканчивали переговоры по поводу приобретения нового жилища с участком земли в Роксбери. Мэрилин и Артур строили планы полной реконструкции скромного дома, что было, однако, маловероятным. Надо же было так случиться, что именно тогда Мэрилин встретила в отеле «Плаза» Франка Ллойда Райта5, завершавшего работу над Музеем Гуггенхейма6. Мэрилин мечтала о чем-нибудь импозантном; ее мысленному взору представал огромный дом с бассейном, кинопроекционным залом, детскими комнатами, гардеробной и внушительным кабинетом для Артура. Райт сделал проект, но стоимость этого сооружения была настолько огромной, что от его постройки отказались. Миллеры принялись ремонтировать и модернизировать тот дом, которым они владели. Зато им удалось реализовать совершенно другие планы. Сэм Шоу прочитал рассказ Артура «Неприкаянные», опубликованный в тот год журналом «Эсквайр». Фабула была основана на перипетиях трех мужчин, кочующих по необитаемым территориям Невады и занимающихся отловом и забоем диких лошадей — их мясо перерабатывается на консервированный корм для собак. В новелле появляется женщина, такая же одинокая и странствующая по свету, как они, но обладающая внутренней убежденностью в том, что жизнь — святыня. По мнению Шоу, этот рассказ мог послужить основой сценария для превосходного фильма, где сыграла бы Мэрилин и подтвердила такой ролью свои огромные драматические возможности. Но у Артура была другая идея — почему бы не переделать «Голубой ангел», фильм 1930 года, который сделал из Марлен Дитрих звезду международного масштаба?7 «Послушай, Артур, — полемизировал с ним Сэм, — ты написал отличный рассказ, так почему бы не сделать из него фильм? Это оригинальная и сильная вещь, как раз то, что вам обоим сейчас нужно».

Осенью того же года Артур начал писать на основе своего рассказа сценарий. Мэрилин читала готовые куски, смеясь над забавными моментами и раздумывая над героями и мотивами их действий. У нее не было уверенности, подойдет ли ей в конечном итоге роль Розлин Тэбор, разведенки из Рино, которая изменила судьбу троих мужиков, но свои сомнения оставила для себя и призывала Артура продолжать работу.

На Рождество 1957 года Мэрилин, как обычно, была необычайно щедрой, растратив на других значительную часть своих сбережений. Артур получил новое издание английской энциклопедии «Британика». Сьюзен Страсберг нашла под елкой набросок Шагала. Ли она завалила книгами и пластинками, а Паула получила жемчужное ожерелье с застежкой, украшенной бриллиантами, — презент от японского микадо, полученный Мэрилин в 1954 году во время свадебного путешествия с Джо. «Я знаю, насколько она обожает эти жемчуга, — сказала Паула, тронутая до слез. — И смотрите, подарила их мне!»

Самый экстравагантный презент достался Джону Страсбергу, в то время восемнадцатилетнему парню, производившему на Мэрилин впечатление несчастного и заброшенного своей семьей, которая часто пренебрегала им. Она тихонько переписала на его имя свой «Тандербёрд»8, зная, что молодой человек мечтает об автомобиле, но не может себе его позволить.

В первые месяцы 1958 года судьба подвергла супружескую пару Миллеров суровому испытанию. После нескольких неудачных попыток всерьез приступить к «Неприкаянным» Артур впал в состояние нервной подавленности, а его жена не могла привыкнуть к праздному пригородному образу жизни. «Артур писал, писал и писал, но все это дерьма не стоило, — заметила по этому поводу Оли Раух. — Тем временем Мэрилин старалась не привлекать к себе внимания: по ее мнению, сейчас важным был только Артур, он должен писать». Эта установка неизбежно вела к ссорам — при этом Мэрилин и Артур иногда, по воспоминаниям Страсбергов, устраивали друг другу сцены и в компаниях. Мэрилин знала, что Ли и Артур взаимно насторожены и подозрительны, и пыталась улучшить их отношения между собой, но ее старания мало к чему привели.

Как вспоминает Сьюзен, Мэрилин во время встреч четы Миллеров со Страсбергами частенько бывала напряженной и враждебной, а в конечном итоге взрывалась (причем часто без малейшего повода) гневом на мужа, который в подобной неловкой ситуации предпочитал выйти из комнаты без единого слова, нежели вступать с ней в препирательства. Мэрилин испытывала угрызения совести: «Если я не должна так с ним разговаривать, то почему он меня не стукнул? Он просто обязан меня ударить!» Таким манером ее наказывали в прошлом, и сейчас она ждала того же самого. Даже в присутствии столь проверенных друзей, как Ростены, супруги Миллеры, по воспоминаниям Нормана, сохраняли только «видимость супружеской гармонии», а реакцией Артура часто бывал уход в сон — «переход в укрытие», по словам того же Ростена, — поскольку он был «более запутан или даже завязан узлом, чем когда-либо прежде».

Мэрилин не могла вдохновить Артура писать ни качественнее, ни быстрее; не могла она и принести ему ребенка, что — по признанию писателя в позднейших мемуарах — было в большей степени ее мечтой, нежели его. Невзирая на то, что она думала, Мэрилин не ощущала себя музой своего мужа, зато считала себя неудачной партнершей. Да и продолжающийся творческий простой, пауза в работе способствовала у Мэрилин состояниям напряжения и тому, что она становилась инициатором скандалов. Все это стало причиной того, что в первые месяцы 1958 года она все чаще и больше пила. В марте из-за этого в доме в Роксбери дело едва не дошло до беды, поскольку Мэрилин, споткнувшись, слетела с лестницы — к счастью, всего только разбив как следует колено и покалечив правую ладонь стаканом с остатками виски, — и об этом написало агентство Ассошиэйтед Пресс.

Ростен припоминает, что в другой раз она сидела в одиночестве на приеме в своей манхэттенской квартире, потягивая дринк и «уплывая в иные миры; с первого взгляда было видно, что она утратила контакт с реальной действительностью». Когда он подошел к ней, то услышал: «Снова я не смогу ночью уснуть»; Мэрилин считала, что спиртное подействует на нее как наркотик. Аналогично другой ее друг, модельер Джон Мур, вспоминал, что когда одним воскресным утром явился к ней в квартиру сделать примерку, актриса приветствовала его хитрющей улыбкой: «Послушай, горничная вышла, — прошептала она, словно планировала какой-нибудь ловкий подвох, — дольем-ка себе водки к "кровавой Мэри"!9»

Мэрилин после алкоголя часто чувствовала себя скверно, ее организм бунтовал, если она выпивала больше, чем одна-две небольшие порции; больше всего ей нравилось шампанское, после которого у нее не было никаких проблем с желудком. Однако спиртное поднимало у нее аппетит, и актриса, не видя причины любой ценой следить за внешностью, коль она все равно не показывается в Голливуде, стала быстро полнеть — ее стандартный вес всегда составлял пятьдесят два килограмма, а сейчас она поправилась на целых восемь. Немногочисленные фотографии, на опубликование которых Мэрилин выразила согласие в апреле, показывают ее новейший стиль одежды — она позировала в свободном черном платье рубашечного покроя или в так называемом «платье-мешке», удачно скрывающих ее располневшие формы. Иностранные журналисты выражали сожаление по поводу ее одеяний: «Она не должна этого носить, оно выглядит чудовищно», — уколол ее кто-то из Ассошиэйтед Пресс. Джон Мур согласился с этим и в стремлении дипломатично пересказать Мэрилин всеобщее мнение показал ей вырезку из немецкой газеты: в платье-рубашке, — писали там без обиняков, — Мэрилин Монро выглядит так, словно ее затолкали в бочку. Актриса отреагировала забавной уверткой, остроумно отпарировав: «Но ведь я же никогда не сидела в Западном Берлине!»

Ненароком могло показаться, что Мэрилин вообще никогда не бывала не только там, но и в Голливуде, который претерпевал быстрые изменения и где о ней почти позабыли. В апреле 1958 года минуло без малого два года с момента завершения последнего кинофильма, снятого актрисой в Америке, и боссы киностудий уже не ждали ее, как манну небесную. Совсем напротив, они создали двойников Мэрилин, по-обезьяньи копировавших ее: блондинок с пышными формами, которых часто одевали в давние костюмы Мэрилин Монро10.

Однако агенты Мэрилин убедились, что актриса отдавала себе отчет в этой угрозе и в происшедших переменах; и действительно, в мае Мэрилин была готова принять предложение о возвращении в Голливуд — причем не только из желания делать чуть больше, нежели вести сплошные разговоры с Марианной Крис или выслушивать поучения Ли Страсберга, но и потому, что чете Миллеров не хватало денег. Актриса хотела, кроме того, использовать в своей работе то, чему, как она надеялась, ей удалось научиться с 1956 года. Она боялась потерять жизненную цель, считая, что в ходе психотерапии и на уроках драматического мастерства ей были предложены различные варианты дальнейшего поведения, но все они были чистой теорией. Сейчас Мэрилин хотела «иметь работу и цель в жизни, для разнообразия начать что-то делать», как она сказала Сэму Шоу и Сьюзен Страсберг. Мэрилин потеряла ребенка, ей пришлось отказаться от мечтаний о новом доме, она погрязла в бесплодной супружеской жизни, а когда рассматривала себя в зеркале, то видела тридцатидвухлетнюю женщину, все еще симпатичную, но слишком толстую, бледную и утомленную. И тогда она послушалась коллег из агентства МСА — Лью Вассермена, Джея Кантера и Джорджа Чейсина.

Вначале агенты доложили, что «Фокс» предлагает сделать несколько картин на основе мюзикла «Канкан», в которых она выступила бы вместе с Морисом Шевалье11; размышляли также над фильмом «К нам кто-то подбегает» с Фрэнком Синатрой, а еще — над киноинсценировкой романа Уильяма Фолкнера «Шум и ярость». Да, — подтвердили ей агенты, — в этих лентах она бы избежала возврата к ролям, которые считала для себя обидными и которые она, по собственным словам, будет впредь отвергать; ей не придется играть там таких женщин, как Лорелея Ли в картине «Джентльмены предпочитают блондинок», Пола в «Как выйти замуж за миллионера» и безымянная девица в «Зуде седьмого года».

Именно тогда, когда они обдумывали эти и другие предложения, Билли Уайлдер прислал ей двухстраничную аннотацию картины, основывающейся на старом немецком фарсе, по которому он вместе с И.А. Л. Даймондом писал сценарий. Эта лента под названием «Некоторые любят погорячее»12 предполагалась как безумная комедия, разыгрывающаяся в бешеные двадцатые годы и рассказывающая о двух музыкантах, которые случайно стали свидетелями резни, устроенной гангстерами в День святого Валентина13. Желая выйти из переделки живыми, они переодеваются женщинами и нанимаются в женский эстрадный оркестр, где на гавайской гитаре играет красивая блондинка Душечка Кейн. Ситуация создавала неограниченные комедийные возможности; кроме того, Мэрилин в роли Душечки исполнила бы парочку песен. И хотя это была такая роль, о которой она вроде хотела бы забыть, актриса настолько сильно верила в меткость выбора Уайлдера — памятуя о его последнем успехе, — что была готова вступить с ним в переговоры. Поздней весной было согласовано, что Мэрилин получит сто тысяч долларов и исторические десять процентов с прибылей от фильма. Она полагала, что это будет приятная и финансово выгодная цезура в ее прежней жизни, за время которой Артур как раз закончит «Неприкаянных».

Вечером 7 июля Мэрилин оставила Артура в Амагансетте, а следующим утром в обществе Паулы Страсберг и своего секретаря Мэй Райс прибыла в Лос-Анджелес. Журналисты и фоторепортеры заметили совсем светлые белокурые волосы Мэрилин, ее белую шелковую блузку, белую юбку, белые туфли и белые перчатки. Появившись в утреннем южнокалифорнийском свете, она буквально затмила солнце.

«Паула снова со мной, — сказала Мэрилин, при этом подвергнув себя, как обычно, развернутой самокритике, —

поскольку она придает мне уверенность в себе и вообще очень помогает. Прошу понять меня; я не очень быстро выучиваю роль, но весьма серьезно отношусь к своей работе, и я не настолько опытная актриса, чтобы уметь сперва посплетничать на площадке с друзьями и всей съемочной группой, а потом запросто сыграть драматическую сцену. Снявшись в какой-то сцене, мне хочется отправиться прямиком в грим-уборную и там сконцентрироваться на своем следующем выходе, чтобы мои мысли все время бежали по одной дорожке. Испытываю зависть к людям, которые непринужденно встречаются со всеми знакомыми на съемочной площадке и рядом, весело шутят с ними и потом со смехом становятся перед камерой. Я же думаю исключительно о своем выступлении и стараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы получиться как можно лучше. И Паула придает мне уверенности в себе».

Пятидесятичетырехлетняя Мэй Райс была незаурядно умной, тактичной и достойной доверия помощницей, которая когда-то работала секретарем Элиа Казана, а потом, до 1956 года, — Артура Миллера. Потеряв отца в девятилетнем возрасте, она заботилась о больной матери и бабушке и смолоду пошла работать, чтобы содержать их обеих, а также своего брата Ирвинга, который стал кинорежиссером (в частности, именно он снимал киноверсию пьесы Миллера «Все мои сыновья»). Уже почти на протяжении трех лет она занималась всеми канцелярскими делами Мэрилин в Нью-Йорке — отвечала на письма ее почитателей, составляла календарный график ее встреч и дел, вела телефонные разговоры, а также сотрудничала с агентами и теми людьми, кто делал актрисе рекламу. По словам ее невестки Ванессы Райс, Мэй согласилась быть с Мэрилин в Голливуде в течение съемок картины «Некоторые любят погорячее», а также двух следующих фильмов, «потому что Мэй была одна на белом свете и у нее не было семьи — Мэрилин стала всей ее жизнью, ее работой и ее любовью. Она уже сообразила, что работа на Мэрилин порождает массу проблем и хлопот, но знала, что кинозвезды доставляют хлопоты».

Дела начались уже в тот же день после обеда, когда Мэрилин и Мэй помчались вместе с Билли Уайлдером и другими исполнителями главных ролей: Тони Кёртисом, Джеком Леммоном и Джорджем Рэфтом — на пресс-конференцию, организованную в отеле «Беверли-Хилс». К счастью, Мэрилин пришлось жить в отеле только кратковременно (чтобы подогнать костюмы, пройти пробы грима и взять несколько уроков игры на гавайской гитаре), во время съемок в павильоне студии «Голдвин». Когда в начале августа они приступили к реализации фильма, беспокойство, которое всегда сопутствовало Мэрилин в такие моменты, немного спало и смягчилось вестями, поступающими из Вашингтона и Нью-Йорка. Джо Раух смог добиться в апелляционном суде отмены приговора, обвиняющего Артура в неуважении к закону, показав, что Артур не был подробно проинформирован о необходимости сразу же, без оттяжек, отвечать на поставленные вопросы.

Вначале Мэрилин, ее режиссера и коллег-актеров не оставляло хорошее настроение. На протяжении последних шести лет все картины актрисы снимались в техниколоре; сейчас это было гарантировано контрактом, подписанным с «Фоксом», и потому она надеялась, что «Некоторые любят погорячее» тоже будет цветной лентой (хотя она делалась для студии «Юнайтед артисте»). Но нет, — пояснил ей Уайлдер, — этот фильм должен быть черно-белым, в противном случае грим двух мужчин, переодетых женщинами, окажется слишком ярким и броским, а потому — малоубедительным. Мэрилин не была в этом уверена, пока собственными глазами не увидела пробных кадров; с этой минуты картина снималась со стихийным, прямо-таки буйным оптимизмом, в результате которого все чувствовали себя чуть ли не безумно счастливыми.

Уайлдер также заметил, что Мэрилин стала более зрелой как актриса. «Инстинкт подсказывал ей, как она должна произносить свои реплики, — рассказывал Уайлдер через три десятка лет. — У нее было также удивительное умение вносить в текст что-то новое». Да и Паула оказалась полезной. «Это не подлежало сомнению, — сказал Руперт Аллан. — Паула давала Мэрилин чувство безопасности, в котором актриса нуждалась в процессе работы над фильмом, не создавая при этом ненужных сложностей, как Наташа».

И все-таки Уайлдер считал, что с Мэрилин

по-прежнему трудно было взаимодействовать. Она все время опаздывала и требовала до бесконечности повторять и повторять дубли — ведь Страсберга научили ее делать нечто еще раз, и еще раз, и еще раз, пока она не почувствует, что делает это хорошо. И вот теперь она заставляла нас нескончаемо все повторять, наш до мелочей продуманный и разумно распланированный бюджет рос не по дням, а по часам, отношения в съемочной группе напоминали скотобойню, а я находился на грани нервного кризиса. По правде говоря, Мэрилин не была человеком трудным — она была просто невыносимой. Да, законченное произведение стоило всего этого, но тогда мы вообще не верили, что оно когда-либо будет закончено.

Иными словами, атмосфера на съемочной площадке вскоре после начала складывалась тяжелая. Джек Леммон и Тони Кёртис, с которыми Мэрилин играла большинство сцен, после десятого или пятнадцатого дубля были утомлены и озлоблены, поскольку Мэрилин все время прерывала снимаемую сцену где-то посередине, огорченная и раздраженная тем, что плохо произнесла какое-либо слово, или — так случалось еще чаще — уверенная, что могла бы сыграть это лучше. «Временами сцена, которую мы могли бы отснять за час, растягивалась до трех дней, — жаловался Уайлдер, — поскольку после каждого неудачного дубля Мэрилин плакала и нужно было поправлять ей макияж». Кроме того, Мэрилин приходила на съемочную площадку, не выучив наизусть текст, так что ей приходилось подсказывать, подбрасывать соответствующие слова на листочках или цеплять написанный текст к реквизиту.

Мэрилин была на год старше и Леммона, и Кёртиса, поэтому ее ввергала в ужас мысль, что на экране она может выглядеть старой, и она нервничала из-за того, что в своем комичном переодетом виде те вообще будут напоминать пацанов-школьников. «Мэрилин цеплялась ко всему, — вспоминал Аллан Снайдер. — Она говорила, что у нее плохо накрашены губы, не так подведены брови и вообще что угодно, — лишь бы не выходить к камере». Если она даже опаздывала, все и так были благодарны, что она вообще пришла. Актриса жила, как это сформулировал ее друг, поэт Норман Ростен, «по мэрилинскому времени».

«Мне никогда не доводилось видеть или слышать, чтобы кто-нибудь так потрясающе руководил актерами, как Билли, — рассказывал позднее Леммон, — но никакие уговоры не давали результата, пока Мэрилин сама не приходила к выводу, что сыграла как следует. Иначе она просто говорила и говорила, как заведенная: "Простите, мне придется это повторить". А если Билли начинал что-то вроде: "Послушай, Мэрилин, а ты бы не могла..." — она тут же прерывала его: "Секундочку, Билли, помолчи немного, а то я забуду, как хотела это сыграть". Такие штучки не раз выводили меня из равновесия. Никто не мог ей объяснить, что у нее, в конце концов, есть профессиональные обязанности. Она не делала ничего, пока сама не приходила к выводу, что готова к этому».

Тони Кёртис был куда более злоречив и крепок на слово: он сказал, что, целуя ее, испытывал впечатление, будто целует Гитлера; скорее всего, имелось в виду, что такой поцелуй мог понравиться только Еве Браун14. «Это его проблемы, — беззаботно ответствовала Мэрилин. — Если мне приходится играть любовные сцены с тем человеком, кто на самом деле питает ко мне совсем иные чувства, то мне приходится разбудить свое дремлющее воображение, иными словами, покинуть этого человека, перебравшись в мир воображения. А Тони там никогда не бывал». Однако ей приходилось повторять нежную сцену десятки раз, чтобы вообразить все это достаточно убедительно, пока в конце, когда вымотанный и охрипший Кёртис смотрел на нее остекленевшим взором, Мэрилин таки распалялась, вжившись в роль, как она любила говорить, «органически».

Даже столь лояльный друг, как Ростен, вынужден был признать, что в такие минуты проблемы имелись у Мэрилин — с самой собой, — что она была женщиной трудной, несущей в себе груз своих эмоциональных тревог. Требование снимать многочисленные дубли она обосновывала тем, что с каждым очередным повтором становилась «все более расслабленной... и во время следующего повторения у нее получится еще лучше». Мэрилин не признавалась в том, что источником ее проблем было не только чувство неуверенности, но и страх, вызванный возвращением в Голливуд: она боялась, что потеряла все ранее завоеванное, что принадлежащая ей кинокомпания защищает ее заработки от налогов уже только символически, что ее снова, как когда-то, неверно оценят и плохо к ней отнесутся.

В начале сентября весь съемочный коллектив вел работу в известном «Отеле-дель-Коронадо», построенном в конце девятнадцатого века в викторианском стиле и расположенном в двух часах езды к югу от Лос-Анджелеса. После месяца напряженных отношений с коллегами и необоснованной убежденности в своей плохой игре Мэрилин снова стала в огромных количествах принимать по вечерам снотворные препараты. Кроме того, она временами принимала таблетки и на протяжении дня — видимо, для того, чтобы убить в себе чувство непригодности.

Гинеколог Мэрилин, Леон Крон, присутствовал во время съемки большей части материала к картине и не скрывал обеспокоенности здоровьем своей подопечной. «Мне казалось, — сказал он через добрых четверть века, —

что она находилась в положении цветочницы из "Пигмалиона"15. Артур старался сделать из нее даму, а это порождало в ней огромное напряжение. Часто она говорила мне, что очень хочет иметь детей, но я предостерегал ее, что своими дозами спиртного и пилюль она убила бы ребенка, и объяснял, что вследствие приема барбитуратов в ее организме накапливаются токсичные вещества и невозможно предвидеть, когда одной-единственной рюмки окажется достаточно для того, чтобы вызвать выкидыш».

У Мэрилин, как она сама призналась чуть позже Аллану Руперту, было такое чувство, что она, играя роль Душечки Кейн.

вернулась в точности к тому стилю исполнения, от которого сбежала из Голливуда в 1954 году.

Поэтому ей хотелось, чтобы фильм был скорее окончен, и в сентябре она на бланке «Отеля-дель-Коронадо» напечатала на машинке такое письмо Норману Ростену: «У меня впечатление, что эта лодка никогда не доберется до причала. Сейчас мы пробиваемся через пролив Гибели. Там бурно и порывисто...»16 В постскриптуме Мэрилин добавила в кавычках: «Люби меня только за кудри мои золотые». Это был намек на ее любимые строки из Йитса: «Только Бог тебя любит за то, что ты есть, / А не за кудри твои золотые». Мэрилин годилась любая причина — лишь бы ее любили.

Быть может, потому, что со стороны ее супружество не казалось столь неудачным, Мэрилин, как и во время съемок «Автобусной остановки», скучала по Артуру и обратилась к нему, когда ее мучили сомнения по поводу текста, который надо было поместить в «Лайфе» рядом с ее фотографиями. Ричард Аведон снял ее в разных костюмах и позах, в которых она с изрядной фантазией имитировала Теду Бару, Клару Боу, Марлен Дитрих, Лилиан Рассел и Джин Харлоу. В качестве фотомодели Мэрилин оценивали совсем не так, как в качестве актрисы на съемочной площадке. «Она безумно легко идет на сотрудничество, — констатировал Аведон. — Позируя, Мэрилин отдается этому больше, чем любая другая актриса, любая женщина, которую мне доводилось фотографировать; она гораздо более терпелива, более требовательна к себе и более расслаблена и непринужденна, чем в жизни».

Артур написал в дополнение к снимкам Аведона текст, полный любви и признательности и выдержанный в хвалебном, едва ли не торжественном тоне. В нем подчеркивалась прямолинейность и впечатлительность Мэрилин, которая «радуется всему, как дитя... и испытывает сочувствие и уважение к немолодым людям... ребенок замечает в ней радость и надежду, а старушка знает, что нет ничего, длящегося вечно». По словам Артура, для актрисы самой важной была дань, возданная Харлоу: ведь последняя затронула не только и не столько разум, сколько чувства Мэрилин. Она «с сочувствием относилась к трагической жизни Джин Харлоу... идентифицируя себя с тем, что в этой женщине было наивной правдой, было подлинно манящим и сексуальным».

Когда Мэрилин прочитала этот комментарий, то почувствовала себя глубоко подавленной, а вовсе не воспрянувшей духом. Почему он подчеркивал ее наивность и склонность к тому, что было им названо «манящим и сексуальным»? Разве это всё, чем она располагает? Мэрилин отреагировала несколько невротически, поскольку данное эссе — один из самых лестных и похвальных текстов, которые написал о ней Миллер. Однако она, не обращая внимания на слова одобрения, впечатлялась сравнением с Харлоу. Упоминание о тяжелой жизни ее предшественницы, о ее борьбе с Голливудом и последовавшей за этим ранней смерти подействовало на мучимую неуверенностью Мэрилин угнетающе, и в пятницу, 12 сентября, она позвонила Артуру в Нью-Йорк. Неизвестно, о чем они разговаривали, но в тот же вечер Артур написал Мэрилин письмо о проблемах с собственной психикой, и это письмо сохранилось. Обращаясь к ней словом «любимая», он пишет, что она — его идеал и он просит у нее прощения за то, чего не сделал (имея, пожалуй, в виду отсутствие своего материального вклада в их брак), и за то, что сделал (видимо, намекая на злополучную запись в раскрытом дневнике). Сюда добавлено, что он, как ему кажется, делает о себе важные открытия во время психотерапевтических сеансов, которые регулярно проводит с доктором Левенстайном и которые позволяют ему понять причину заторможенности в его эмоциональной жизни. Он растолковывает Мэрилин пункты, вызвавшие у нее сомнения в статье, которая была написана для «Лайфа» (скорее всего, в дополнение к тому, что уже обсуждалось по телефону), и выражает убеждение, что его аргументы были правильными и интересными. Письмо кончается мольбой о том, чтобы она любила его и проявила терпимость к его душевному разладу и внутренним сомнениям17.

Это письмо имеет огромное значение, поскольку оно противоречит общей тональности и конкретному содержанию опубликованных мемуаров Артура Миллера; ведь в них он представил себя как психически устойчивого мужчину, на протяжении длительного времени страдавшего из-за женщины, которую временами считал очень милой и талантливой, но всегда — балансирующей на грани душевной болезни. В тех фрагментах его книги «Извивы времени», что посвящены Мэрилин, полным-полно покровительственных речей о «дорогой девочке» и «совершеннейшем ребенке», о вечно рассеянном и пребывающем в расстроенных чувствах существе, которое копается в выдуманном им самим прошлом, а также о женщине, от которой он еле успел унести ноги, сохранив жизнь и здоровую психику. Хотя ни от какой автобиографии нельзя ожидать объективной оценки интимных переживаний ее автора, однако данные конкретные воспоминания носят на редкость неполный характер, избирательны при изложении фактов, относящихся к их супружеской жизни, а также необычайно затемнены попытками самозащиты и самооправдания; их мог написать лишь тот, кто испытывает чувство вины и угрызения совести18.

Письмо, датированное 12 сентября 1958 года, помогает скорректировать эту одностороннюю точку зрения. Быть может, Мэрилин искала счастье на земле, но он разыскивал богиню. Как справедливо заметил Сидней Сколски, Артур мог почувствовать себя возмущенным, обнаружив, что Мэрилин не только не является для него ни спасительницей, ни тем человеком, который, как он надеялся, разрешит его духовные проблемы, но и сама испытывает трудности в отношении себя. Мэрилин не дано было преодолеть его творческую немощь и те симптомы заторможенности в его эмоциональной жизни, в которых он сам признавался, и Норман Ростен был прав, когда отметил, что Артур «во все большей и большей степени жил рядом с ней как наблюдатель, а тень, павшая в Англии на их брак, все более ширилась и росла».

Телефонного разговора с Артуром, по всей видимости, не хватило, чтобы утешить Мэрилин, поскольку в тот вечер актриса приняла слишком много снотворного, скорее всего, запив таблетки шампанским. К счастью, она не умерла и не впала в летаргию — ее организм прореагировал типичным образом: у нее случился настолько сильный и длительный приступ рвоты, что Пауле пришлось уложить ее на уик-энд в больницу. В понедельник Мэрилин снова приступила к работе. Через несколько дней приехал Артур, чтобы утешить и немного обрадовать ее, а также потому — это мнение его приятельницы Оли Раух, — что в Нью-Йорке ему по существу нечего было делать: он представил первый вариант сценария «Неприкаянных» Джону Хьюстону, который отнесся к нему благосклонно и который, как они надеялись, должен был стать режиссером этой картины.

Присутствие Артура ничем не помогло. Смущенный тем, что сам признал отсутствием у своей жены профессионализма, он стал еще одним авторитетом, с которым должна была считаться Мэрилин. Вдобавок ко всему Артур доводил и без того удрученный съемочный коллектив до полного отчаяния тем, что без спроса вмешивался в работу, наверняка надеясь ободрить этим жену. Неприязнь вызвала и высокомерная поза, которую он невольно принимал. Будучи представленным Уайлдеру и Даймонду, Артур долго распространялся на тему различий между классической комедией и трагедией — и этой профессорской дидактикой не снискал себе симпатий ни жены, ни ее коллег. Тогда-то Джек Леммон и осознал, что Мэрилин «проходит через настоящий ад на земле — страдая и тем не менее внося в их фильм своеобразные чары. Она храбро отыграла эту роль, на самом деле храбро». Впрочем, она всегда давала все что могла, борясь при этом за то, чтобы дать еще больше и сделать еще лучше.

У источников этой борьбы лежало также желание воспротивиться тому плохому мнению, которое, по суждению Мэрилин, имел о ней Артур. Актриса поделилась с Рупертом Алланом и Сьюзен Страсберг своими опасениями насчет того, что Артур считает ее особой, поглощенной собой и не подготовленной в профессиональном смысле. В свое время такие актеры, как (в числе прочих) Спенсер Треси и Эррол Флинн, запросто срывали съемки на неделю, чтобы сбежать и удариться в какой-то пьяный загул, а Джуди Гарленд постоянно подкармливали любой наркотой, какую она только пожелает. А ведь это всего лишь троица из огромного количества актеров и актрис, по сравнению с которыми Мэрилин выглядит пунктуальной и проворной, как свежеиспеченный лейтенант. Кстати говоря, на Мэрилин, помимо всего прочего, как бы свалились последствия того легкомыслия и поблажек, которые на протяжении многих десятилетий доминировали в отношениях разных киностудий к подобным актерам. Ей пришлось не только бороться со своими дурными наклонностями, но и смириться с фактом, что времена, когда актеров баловали и смотрели на их слабые струнки сквозь пальцы, бесповоротно миновали — продюсеры больше уже не хотели транжирить на это деньги.

Все, кто принимал участие в реализации этой кинокартины, видели неприязненное отношение Артура к Мэрилин. «Бывали такие дни, когда мне хотелось задушить ее, — признавался Билли Уайлдер, — но случались и такие чудесные моменты, когда все мы видели, насколько же она великолепна. Но Артуру, мне кажется, не нравилось ничего, и я, помнится, как-то сказал, что в лице Миллера познакомился наконец с человеком, который злится на Мэрилин еще больше меня». Бездеятельный в смысле своей настоящей профессии, зависящий от заработков жены, униженный этим обстоятельством, а также тем, что он считал ее детским капризом, Артур уже больше не мог выносить ни свою жену, ни свой брак.

Однако появилась иная проблема, и осенью атмосфера на съемочной площадке в Коронадо вновь наполнилась нервным напряжением. «Артур заявил мне, что разрешит Мэрилин работать только по утрам, — вспоминал по этому поводу Уайлдер. —

По его словам, она слишком утомлена, чтобы выдержать работу в послеполуденную жарищу. "По утрам?! Да она же никогда не появляется раньше половины двенадцатого! Артур, дорогой, приводи ее к девяти, а в половине двенадцатого можешь забирать ее обратно!" Всё тогда сыпалось — мы отставали от графика на двадцать съемочных дней, мы превысили смету бог знает на какую сумму, а она глотала кучу порошков. Но мы работали с Монро и над Монро, и она была нашим чистым золотом — причем не только по причине цвета волос или из-за того, что служила магнитом, притягивающим зрителей. Бесценным было то, что обнаруживалось на экране».

Причина просьбы Артура была простой: в конце октября Миллеры узнали, что Мэрилин снова забеременела. К счастью, самые трудные сцены были уже к тому времени отсняты, и 6 ноября съемки ленты «Некоторые любят погорячее» закончились.

К этому времени режиссер и знаменитая актриса уже почти не разговаривали. Когда Джо Хаймс, журналист из газеты «Нью-Йорк геральд трибьюн», приехал в Голливуд, чтобы взять интервью у Уайлдера, режиссер в открытую сказал, что Мэрилин постоянно опаздывает и не может выучить текст. Когда Хаймс спросил, планирует ли он снимать с Монро последующие картины, Уайлдер ответил так: «Я консультировался по поводу этой идеи со своим терапевтом и со своим психиатром, и оба они посчитали меня слишком старым и слишком богатым, чтобы проходить через такое еще раз». Но эта реакция оказалась сиюминутной: вместе с течением времени и с тем огромным успехом, которым продолжала пользоваться лента «Некоторые любят погорячее» — самая кассовая американская картина первой половины 1959 года, — Уайлдер стал все сильнее расхваливать недюжинный талант Мэрилин Монро и сказал, что возможность снова поработать с ней явилась бы для него честью. Но факт таков, что зимой 1958 года Мэрилин позвонила Уайлдеру из Нью-Йорка, намереваясь (так она сказала Мэтти Малнеку, композитору, сочинявшему музыку к фильмам) предложить тому перемирие, но в последний момент переменила мнение. Трубку сняла жена Уайлдера:

— Одри?

— Привет, Мэрилин!

— Билли дома?

— Нет, он еще не вернулся.

— Когда придет, передай ему пару слов от меня.

— Разумеется.

— Так вот, — сказала Мэрилин и замолчала. — Скажи ему, пожалуйста, — она цедила слова медленно и отчетливо, — пожалуйста, скажи ему, что он может поцеловать меня в задницу!

Снова наступила короткая пауза, и более любезным голосом Мэрилин закончила:

— А тебе, Одри, шлю сердечные пожелания.

Но Уайлдер не был человеком злопамятным. «Каждому случается забыть свою реплику, признал он, — но только настоящий артист в состоянии стать перед камерой и, не зная текста, сыграть так, как она!»

Картина «Некоторые любят погорячее», построенная почти исключительно на идее погони, представляет собой классическую комедию ошибок, напоминающую в этом смысле произведения Шекспира, или либретто, которое Да Понте написал к опере Моцарта19, или же викторианскую пьесу «Тетка Чарлея»20: мужчины, вынужденные переодеться в женщин, не могут признаться дамам, в которых влюбляются, кем они являются на самом деле. Другой вариант той же идеи — парень встречает девушку, но не может ухаживать за нею. Лента «Некоторые любят погорячее» могла бы стать не более чем комедийным изображением молодых проказ, но Уайлдер и Даймонд, в полной мере демонстрируя чувственное очарование Мэрилин, показали также всё безумие эры сухого закона: запрет на производство и продажу спиртного, внезапный поворот к свободной любви и даже — в заключительной сцене — тихое одобрение гомосексуализма. Когда Джо Э. Браун21 узнаёт, что его любимый (любимая?) Джек Леммон не является женщиной, он улыбается и немедленно избавляется от всяких огорчений: «Что ж, нет в мире совершенства». Но игра Мэрилин была именно такой. Невзирая на все проблемы, на пленке остался невероятно забавный портрет девушки, играющей на гавайской гитаре, молодой женщины, которая в нетерпеливом возбуждении ожидает встречи с мужчиной своей жизни.

Возвратившись в конце октября в Нью-Йорк, Мэрилин была полна решимости отдохнуть в течение первых месяцев беременности. Однако 16 декабря у нее случился выкидыш; это была ее последняя попытка стать матерью. Во время беременности она принимала аматил (барбитуран амобарбитала) — как снотворное и как успокоительное — и сейчас с ощущением вины вспоминала предостережение доктора Крона. Ростенам Мэрилин написала: «А не могла ли я его убить, приняв весь аматил на пустой желудок? Кроме того, я еще выпила немного шерри». Многие следующие недели она пребывала неутешной из-за убежденности, что не вовремя или неправильно выбранное лекарство, которым она сейчас очень часто пользовалась, стало причиной выкидыша.

Время от Рождества до Нового года было периодом печального восстановления здоровья и прихода в себя, и Мэрилин вступила в 1959 год в состоянии депрессии, которую старалась смягчить, принимая снотворные препараты в качестве успокоительного, которое сглаживало напряжение и снижало тревожность; в те времена врачи, в общем-то, не старались отсоветовать такую практику. Однако аматил и нембутал сами по себе являются транквилизаторами, и иногда имел место опасный порочный круг: бессонница — прием снотворного — утро в летаргии — а затем неудачный, смутно запомнившийся день, который удалось пережить только благодаря очередным порошкам. Психоаналитические сеансы Мэрилин с доктором Крис, к которой она снова стала регулярно приходить, были для нее слабым утешением и немногое объясняли ей. Крис выписывала актрисе успокоительные средства, о которых та просила, и — предположительно — фиксировала и контролировала их количество.

Следствием приема всех этих лекарств был один особенно неприятный побочный эффект: устойчивые запоры, которые Мэрилин все чаще старалась победить клизмами. С 1953 года она делала их по разу в день и только при особых случаях — если чувствовала себя переполненной, а хотела влезть в тесное платье. Однако в 1959 году клистиры стали для нее столь же банальной процедурой, как подстригание волос или мытье головы, только намного более опасной; в тот год по врачебным рецептам было закуплено несколько комплектов принадлежностей, необходимых для такого рода манипуляций.

Мэрилин вернулась также к частным урокам у Ли и к работе в Актерской студии — как вспоминает Сьюзен Страсберг, к неудовольствию Артура, поскольку между ним и родителями Сьюзен возникали всё большие расхождения. Кроме того, Мэрилин добросовестно прочитывала сценарии, доставлявшиеся ей агентами, — и, как она констатировала, ни одно из предложений не было интересным или подходящим для нее. Наконец, вместе с Артуром Мэрилин занималась усовершенствованием дома в Роксбери — первого дома, которым она когда-либо владела.

Однако Мэрилин отнюдь не вела жизнь отшельницы; особенно ее радовали встречи со знаменитыми писателями. Карсон Мак-Каллерс22 пригласила ее в свой дом в Ниаке, где Исак Динесен23провела с ними весь день после обеда на долгой дискуссии о поэзии. Карл Сэндберг, который мимолетно встречался с Мэрилин во время съемок фильма «Некоторые любят погорячее», время от время приходил в ее квартиру, чтобы потолковать о литературе à deux24. Он считал Мэрилин «сердечной и открытой» и очаровал ее, попросив автограф. «С Мэрилин хорошо говорилось, — вспоминал Сэндберг вскоре после ее смерти, — и очень приятно проводилось время. Временами мы для развлечения притворялись кем-либо и имитировали разных смешных и забавных людей. Я задавал ей множество вопросов. А она рассказывала мне про свою трудную жизнь, но никогда не говорила о своих мужьях».

Итак, в 1959 году Мэрилин не самоустранилась от жизни, не погрузилась в мрачные размышления о себе (а тем более о самоубийстве), как это было принято представлять в созданной позднее легенде. Случались дни, когда актриса, по словам Сьюзен, «была неспокойной, потому что не работала», но в ней всегда жила готовность немедля воспользоваться возможностью приятно провести время.

На фотоснимках, сделанных во время нью-йоркской премьеры кинофильма «Некоторые любят погорячее», которая проходила в феврале, а также на приеме, устроенном в марте Страсбергами по случаю премьерного показа ленты, видна сияющая улыбками Мэрилин, одетая во все белое; кто-то заметил, что она выглядит как сахарная вата. Во время рекламного турне, нацеленного на продвижение картины, она, как обычно, часто и охотно встречалась с прессой. Мервин Блок, репортер из журнала «Чикаго Америкэн», вспоминал много позже, что 18 марта во время ленча у посла, куда была приглашена пресса, Мэрилин производила впечатление «скованной присутствием столь большого количества чужих людей», но была терпеливой и славной. Даже после того, как взвинченный и нервничающий фотограф залил ей спиртным всю переднюю часть платья, актриса сохранила спокойствие, не взорвалась вспышкой гнева, не дала тому почувствовать, что она великая кинозвезда.

Что же касается их давно планировавшегося фильма «Неприкаянные», то Джон Хьюстон продолжал читать разные версии сценария. Не считая этого опуса, литературная деятельность Артура Миллера зашла в тупик, и, как заметил дружелюбно настроенный к нему обозреватель, драматург не знал, что ему сделать, дабы снова начать писать. Словно в насмешку, именно тогда, когда он мучился от творческого бессилия, Национальный институт искусства и литературы наградил его 27 января золотой медалью. В тяжкие времена самая худшая пытка, как писал Данте, — это воспоминания о былой славе.

При таких обстоятельствах Мэрилин была на высоте. Она пригласила на обед семью Артура, оживляя атмосферу тем, что рассказывала разные шутливые истории и анекдоты, и по просьбе гостей спела «Бриллианты — вот лучшие друзья девушки». Из родственников Артура она больше всех любила его отца и часто приглашала немолодую родительскую пару на Пятьдесят седьмую улицу. Мэрилин суетилась вокруг Исидора, жертвовала целым днем на приготовление его любимого блюда, дарила ему мелкие сувениры и относилась к нему с такой неподдельной любовью, словно он был ее отцом, а не Артура. Если старику случалось задремать в кресле, она расшнуровывала ему ботинки и приносила скамеечку под ноги; если он был простужен, Мэрилин подавала ему питательный суп и укутывала в плед.

Врожденная смелость Мэрилин и отсутствие у нее склонности к тому, чтобы сострадать себе или умиляться собственной персоной, лучше всего видны в том, как она реагировала на факт быстрого распада своего брака. По мере того как время текло, а она все больше погружалась в бездействие, Мэрилин потеряла интерес к планам расширения дома в Роксбери. «Ее угнетало отсутствие занятий, — отмечала Сьюзен, — и вгоняла в тоску роль сельской домохозяйки». Мэрилин надеялась найти в Артуре преподавателя литературы, отца и защитника, но этого ей было мало: она жаждала идеала, человека, которого невозможно найти среди земных мужчин. Он же хотел, чтобы Мэрилин стала его трагической музой, чтобы она помогала ему в работе, и оправдывал свою творческую немочь ее слабостью. Она была его произведением искусства. И вот двое людей, когда-то любивших друг друга, теперь оставались вместе только из соображений имиджа и славы Мэрилин. «Пожалуй, я живу ненастоящей жизнью», — сказала она тогда с грустью.

Однако не все шло так уж мрачно. 13 мая Мэрилин получила итальянский аналог «Оскара»: статуэтку — копию «Давида» работы Донателло — за роль в «Принце и хористке». Четыреста человек набились в итальянское консульство на Парк-авеню, где Филипо Донини, директор Итальянского института культуры, вручил ей премию. Десять дней спустя в адрес Мэрилин поступило интересное предложение от ее старого знакомого Джерри Уолда, который был продюсером «Ночной схватки». Он получил от Клиффорда Одетса очередной сценарий и считал, что они могут повторить предыдущий успех трио Уолд-Одетс-Монро кинокартиной под названием «История на первой полосе».

Продюсер и сценарист быстро представили Мэрилин изложенную в общих чертах фабулу. Джой Моррис — так звали главную героиню — была привлекательной одинокой женщиной, которая воспитывалась в приемной семье и была объектом грубого отношения со стороны всех окружающих. Будучи зависимой от мужчин, она продолжает верить: ей есть что предложить миру, кроме красоты, — и эта вера помогает ей выносить все превратности судьбы. Умная и очаровательная, она стремится любой ценой встретить и испытать большую любовь; понадеявшись, что ей удалось найти тихую пристань, Джой выходит замуж за человека старше себя и даже хочет иметь с ним детей. Но ее муж без всяких на то оснований становится ревнивым и грубым.

В этом месте Мэрилин прервала чтение, сказав, что она заинтересована в сотрудничестве с Клиффордом Одетсом, но подождет завершения сценария; сомнения будило в ней и намерение Одетса самому ставить этот фильм. Но самым важным, как она призналась Пауле Страсберг, было то, что Мэрилин восприняла «Историю на первой полосе» как повествование о себе. Письма, телефонные звонки, а эпизодически даже телеграммы, которыми они обменивались с конца мая до середины июня, были хорошим предзнаменованием для «Истории на первой полосе». Но в этот момент Мэрилин заболела. 23 июня в больнице «Ленокс-хилл» ее новый нью-йоркский гинеколог провел операцию с целью смягчить проявления хронической кистозности яичников и придатков, с которой были связаны необычайно болезненные менструации, сильные кровотечения, которые их сопровождали, и выкидыши25.

Лето минуло спокойно, а осенью к ней снова обратился Джерри Уолд, которому пришла в голову идея нового фильма, который получил рабочее название «Миллиардер», а окончательное — «Займемся любовью». Предложение рисовалось очень заманчиво — Уолд в сотрудничестве со студией «XX век — Фокс» планировал снять в техниколоре цветную панорамную музыкальную комедию по сценарию Нормана Красна26, который писал комедии для Кэрол Ломбард и Марлен Дитрих; недавно он переделал свою пьесу «Добрый сэр» в киносценарий удачной комедии «Нескромный», в которой выступили Ингрид Бергман и Кэри Грант. Поначалу режиссером «Миллиардера» должен был стать Билли Уайлдер, на которого Мэрилин была согласна, но опасалась, что во второй раз он не захочет с ней работать; сам Уайлдер сказал Руперту Аллану, что взялся бы за это с огромным удовольствием, но он как раз писал свой очередной сценарий («Квартиру»). Посему она приняла предложение Уолда доверить режиссуру Джорджу Кьюкору, который, в частности, успешно работал с такими актрисами, как Грета Гарбо, Джин Харлоу, Кэтрин Хепберн, Джоан Кроуфорд и Ингрид Бергман. «Он посоветовал мне не нервничать, — сказала Мэрилин после своей первой встречи с Кьюкором. — Пришлось ответить, что я нервная от рождения».

Мэрилин предстояло сыграть актрису по имени Аманда Делл, которая выступает во внебродвейской сатире на мюзикл, носящий то же название — «Займемся любовью». Эта пьеса в пьесе сатирическим образом представляла неправдоподобно богатого нью-йоркского бизнесмена, француза по происхождению, Жан-Марка Клемена. Тот решает прийти на репетицию и, не раскрывая, кто он такой, получает ангажемент в качестве актера, чтобы сыграть самого себя. Клемен влюбляется в Аманду, которая до последней минуты не верит, что ее партнер — финансовый магнат.

Кэри Грант, Рок Хадсон, Чарлтон Хестон и Грегори Пек отвергли предложение сыграть в этой картине главную мужскую роль — то ли по нежеланию специально заниматься пением и танцами, то ли потому, что не хотели послужить в фильме единственно фоном для Мэрилин Монро27. Тогда Уолду и Кьюкору стукнуло в голову, что идеальным партнером для Мэрилин был бы настоящий звездный актер французской эстрады или мюзикла, и Мэрилин — под воздействием уговоров этой пары, а также Артура — выразила на это согласие. Так получилось, что в американское кино впервые пригласили Ива Монтана28, который играл в парижском представлении «Салемских колдуний» и как раз сейчас пользовался огромным успехом на Бродвее, где выступал в единоличном шоу. «Уверен, у него была хорошая причина принять это предложение, — сказал много лет спустя Артур Миллер. — Благодаря этому он начинал свою карьеру в американском кинематографе главной ролью рядом с Мэрилин Монро» (и эта причина, заметим, не была ни мелкой, ни достойной презрения). 30 сентября Мэрилин подписала контракт; переговоры с Монтаном, которые касались, в частности, и покрытия расходов на поездку в Голливуд для самого Ива и его жены Симоны Синьоре29, завершились незадолго перед Рождеством.

Тем временем «Фокс» привлек Мэрилин в качестве посла американской культуры. Историческая поездка Хрущева по Америке приближалась в сентябре к кульминационному моменту; 19 сентября представители киноиндустрии дали в элегантном ресторане — принадлежащем студии «Фокс» «Кафе де Пари» — банкет в его честь. Мэрилин попросили встать из-за своего столика (где она по-дружески беседовала с Билли Уайлдером, Уильямом Уайлером, Джошуа Логаном и прочими) и поприветствовать советского руководителя. Хрущев улыбнулся, не моргнув, пристально уставился в ее голубые глаза и жал ей руку так сильно и долго, что потом она несколько дней болела. «Он смотрел на меня как мужчина смотрит на женщину — вот как он на меня смотрел», — с гордостью доложила она журналистам. Переводчик помог им обменяться несколькими фразами по поводу романа «Братья Карамазовы», который к этому моменту уже был перенесен на экран с Марией Шелл30 в роли Грушеньки, — Мэрилин с признанием отозвалась об игре Шелл. Да, я бы очень хотела поехать в Россию, — ответила она на приглашение Хрущева. В «холодной войне» примерно на две минуты наступила оттепель.

Октябрь и ноябрь прошли в подготовке к началу производства картины: примерялись костюмы, подбиралась цветовая гамма, шли встречи с Кьюкором и анализ сцен вместе с Паулой, которая, как всегда, стала полноправным членом съемочной группы. На этот раз были также проведены репетиции и предварительные записи нескольких песен. По словам Фрэнки Воуна, британской звезды поп-музыки, игравшего в фильме второплановую роль, «Мэрилин всегда приходила на репетиции пунктуально. Не было и речи о систематических злостных опозданиях. Когда она появлялась на съемочной площадке, все оживали, словно Мэрилин излучала свет, падавший на каждого. На меня она произвела впечатление профессионала высокой пробы». Многие номера картины требовали хореографической подготовки, а поскольку Мэрилин, танцуя перед объективом, нервничала больше, чем при любых других съемках, то она попросила о помощи своего старого друга Джека Коула, который готовил ее к исполнению всех номеров с танцами в лентах «Джентльмены предпочитают блондинок» и «Нет штуки лучше шоу-бизнеса».

В это же время у Мэрилин завязалась новая сердечная дружба. Ральф Робертс, актер, известный как «массажист для звезд», пользовался огромным уважением среди людей театра и кино благодаря фундаментальным знаниям в области физиотерапии и умению снимать или облегчать боли и решать другие проблемы с мышцами, на которые часто жалуются актеры и танцовщики. Ральф познакомился с Мэрилин в 1955 году в доме Страсбергов, когда он был студентом, а также близким другом семьи. Робертс выступал на Бродвее в представлении «Жаворонок» с Джулией Харрис и Борисом Карлофф31, а также обучал актера, игравшего массажиста (своего рода эквивалент самого Робертса) в первой сцене кинофильма «Не избалует ли успех охотницу до бриллиантов?».

Ральф, высокий (185 сантиметров) и прямо-таки убийственно красивый парень, пользовался репутацией классического джентльмена с Юга, вежливого и полного сочувствия человека с мягким голосом. Он также обладал обширными знаниями и рафинированными интересами. Той осенью он находился в Лос-Анджелесе, и когда Мэрилин узнала, что Ральф очень помог Джуди Холлидей во время съемок картины «Колокольчики звенят», она немедленно позвонила ему. С момента их новой встречи артистка называла его «Раф», предпочитая именно такой, английский вариант имени Робертса. Гораздо важнее, что он очень быстро стал ее ближайшим другом и самым доверенным лицом, каковым и оставался до конца жизни Мэрилин.

Уже вскоре Мэрилин потребовалась помощь Ральфа. На рождественские праздники приехал ее кинопартнер, опасный и романтичный Ив Монтан. Под бдительным оком Кьюкора Монтан и Мэрилин начали репетиции и пробы к фильму «Займемся любовью», фильму, который носил, как сказала Симона Синьоре, un titre prémonitoire — кошмарное название.

Примечания

1. в состоянии зарождения, в момент образования (лат.).

2. В этом контексте хотелось бы напомнить по-прежнему волнующее событие 1922 года, когда британские археологи раскопали неизвестные гробницы фараонов. Рядом с одной из мумий, датированной восемнадцатым веком до нашей эры, среди обычных предметов повседневной утвари было найдено зернышко. Один из ученых посадил его и стал поливать; вскоре из семени проклюнулся маленький росток горчицы. — Прим. автора.

3. Мэрилин Монро написала этот текст в начале апреля, но не отправила его сразу, желая еще раз обдумать содержание и внести необходимые поправки; Джек Уорнер получил его 22 апреля. — Прим. автора.

4. Была в то время известной фирмой по производству наручных часов.

5. Выдающийся американский архитектор и теоретик архитектуры, основатель органической архитектуры, связывающей здания с природной средой. Мэрилин Монро не случайно обратилась к нему — среди самых знаменитых его построек есть и много жилых домов, в том числе пластичный и оригинальный «Дом над водопадом».

6. Знаменитый музей современного искусства, открыт в 1959 году, назван по фамилии Соломона Р. Гуггенхейма — миллионера-промышленника, известного филантропа и коллекционера.

7. В этом фильме режиссера Дж. Штернберга Дитрих создала образ певички Лолы-Лолы — роковой женщины-вамп, красивой, обостренно-чувственной и аморальной, который артистка потом многократно тиражировала в Голливуде.

8. Спортивная модель «Форда», в те времена один из самых дорогих и модных автомобилей.

9. Известный коктейль, основные компоненты — не смешанные вначале друг с другом водка и томатный сок.

10. Например, в «Фоксе» монополией на обесцвечивание волос перекисью располагала Джейн Мэнсфилд, носившая знаменитое платье из златотканой парчи, в котором Мэрилин блистала в ленте «Джентльмены предпочитают блондинок», а Шерри Норт унаследовала от Мэрилин из той же картины красное платье, украшенное жемчужинками. В студии «Юниверсал интернэшнл» ее слишком тесные бюстгальтеры из двух фильмов дали напрокат Мэми ван Дорен; облегающий корсаж из «Реки, откуда не возвращаются», был передан Корин Калве, игравшей в картине «Река Паудер»; в белом складчатом платье Мэрилин из «Зуда седьмого года» кружилась в картине «Холостяцкая квартира» Розанна Эрлен; костюмы Мэрилин из нескольких лент носила в своих фильмах Барбара Николе. На студии «Коламбия» актрису Клио Мур учили походке Мэрилин, а на студиях МГМ и RKO Барбаре Лэнг, Джой Лэнсинг, Диане Доре и Беверли Майкле приходилось часами просматривать фрагменты фильмов, в которых была занята Мэрилин, анализируя ее манеру игры. Даже новое обретение Сиднея Сколски было всего лишь суррогатом Мэрилин. Большинству из этих женщин так никогда и не представился случай узнать, умеют ли они делать что-либо еще, кроме как пытаться верно имитировать другую актрису. — Прим. автора.

11. Французский шансонье, звезда оперетты и кино. Участвовал еще в картинах предшественника Чаплина, Макса Линдера. В 1960 году в конечном итоге снялся в ленте «Канкан» — но не с Монро, а с Шерли Мак-Лейн; участвовал в этой картине и Фрэнк Синатра.

12. В нашем прокате — «В джазе только девушки».

13. Такая завязка представляет собой отсылку к известному едва ли не каждому американцу эпизоду, когда в 20-е годы в Чикаго банда гангстера Аль Капоне громко заявила о себе тем, что как раз в этот день всеобщей любви учинила кровавую бойню, перебив конкурирующую шайку некого Морана.

14. Многолетняя пассия Гитлера, с которой он оформил брак лишь незадолго до их совместного самоубийства.

15. В этой пьесе Б. Шоу известный лингвист на пари старается сотворить из вульгарной уличной цветочницы видимость леди, выучив ее произношению и манерам.

16. Далее идет: «...но к чему мне беспокоиться — ведь у меня нет фаллического символа, который я могла бы потерять».

17. Это письмо Артура Миллера было напечатано на машинке вечером в пятницу, 12 сентября, к в тот же день отправлено авиапочтой. В понедельник оно было доставлено в номер «миссис Мэрилин Миллер» в отеле «Бель-Эр». Мэрилин, понятное дело, сочла это письмо настолько важным, что хранила его вплоть до смерти. Оно присутствовало в числе личных документов артистки, которые Инез Мелсон забрала из ее жилища 6 августа 1962 года. — Прим. автора.

18. Если, однако, кто-то захотел бы объективно оценить важность этих воспоминаний Миллера, а также все его пьесы и киносценарии, написанные после брака с Мэрилин, — начиная от «Неприкаянных» (1960), далее «После падения» (1964) и вплоть до «Последнего янки» (1993), — то оказалось бы, что все они содержат в себе зашифрованный путеводитель по путаному клубку противоречивых чувств применительно к браку с Мэрилин Монро, чувств, которые он и сам, пожалуй, никогда не смог однозначно очертить. — Прим. автора.

19. Имеется в виду опера «Cosi fan tutte» («Так поступают все (женщины)» или «Все они таковы»), Лоренцо Да Понте — едва ли не постоянный либреттист великого Вольфганга Амадея Моцарта.

20. Нам указанная пьеса известна по одноименному кинофильму.

21. Этот актер играет роль миллионера Осгуда Э. Филдига III. Браун, кстати, снимался во многих известных лентах, в частности в картинах «Сон в летнюю ночь» (1936) и лучшем фильме 1956 года «Вокруг света за 80 дней», где в эпизодических ролях наряду с ним снимались Ноэл Коуард, Марлен Дитрих, Фернандель, сэр Джон Гилгуд, Бастер Китон, Фрэнк Синатра (в качестве пианиста) и Ава Гарднер.

22. Известная американская романистка и автор рассказов. Писала книги о любви как разрушающей силе и иллюзорной возможности выхода из одиночества. Наиболее популярный роман «Часы без стрелок» (1961) — о «зоне одиночества», окружающей человека в потоке повседневности. Большинство романов экранизировано.

23. Псевдоним датской писательницы баронессы Карен Кристенс Бликсен-Финек. Ее отделанная и тонкая проза связана с миром сверхъестественного, причем все сочинения имеют как датскую, так и английскую версию.

24. вдвоем, тет-а-тет (фр.).

25. Сценарий к картине «История на первой полосе» был в конечном итоге написан, и фильм поставили — с Ритой Хейуорт в главной роли. — Прим. автора.

26. Удостоен премии «Оскар» за сценарий к картине «Принцесса О'Рурке» (1943).

27. Кэри Гранту в тот момент было далеко за пятьдесят, да и Грегори Пек был немолод для такой роли.

28. Известный французский актер и шансонье (настоящее имя Иво Ливи). Снимался в фильмах «Плата за страх» (1953), «Салемские колдуньи» (1956), «Война окончена» (1966), «Дзета» (1969), «Осадное положение» (1973), «И... как Икар» (1979) и др. Создал образ простого парня, готового смело смотреть в лицо опасности. Как шансонье обращался к поэзии Л. Арагона, Г. Аполлинера, П. Элюара, а также к актуальным политическим темам.

29. Знаменитая французская киноактриса (настоящая фамилия Каминкер), лауреат многих международных премий, снималась вместе с мужем, в том числе и в «Салемских колдуньях»; наиболее известные работы — в лентах «Тереза Ракен», «Путь в высшее общество», «Вся жизнь впереди».

30. Знаменитая немецкая актриса, снималась во многих фильмах у лучших европейских режиссеров; «Братья Карамазовы» снял в 1957 году американец Ричард Брукс.

31. Более всего известен ролями в фильмах ужасов, в том числе ролью Франкенштейна.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
  Яндекс.Метрика Главная | Ссылки | Карта сайта | Контакты
© 2022 «Мэрилин Монро».